В особняке пахло французскими духами, да только любви там не было вовсе. Маленькая Алёна знала одни-единственные по-настоящему родные объятия тёплые, сильные руки домработницы Глафиры. Но однажды из сейфа пропала большая сумма и Глафира исчезла, будто стерли её, навсегда. Минуло двадцать лет. Теперь у порога этого же дома стояла уже сама Алёна с четырёхлетним сыном Коленькой на руках и с тяжёлой правдой, которую невмоготу было держать внутри
***
Тёплое тесто пахло домом. Но не тем старым особняком с мраморной лестницей, где когда-то росла Алёна. Нет, по-настоящему тем воображаемым уголком, который она придумывала в своём детстве, сидя на низкой табуреточке на кухне и наблюдая, как Глафира, руки у неё вечные красные от воды, месит однородную упругую массу.
Глаш, почему тесто живое? спрашивала пятилетняя Алёна.
А потому что дышит оно. Видишь, как пузырится? Радуется, что скоро в печку попадёт, улыбалась Глафира, не переставая работать.
Алёна тогда не понимала, как это радоваться огню. Теперь прекрасно осознавала.
Она стояла с Коленькой на обочине блестящей от инея просёлочной дороги, туда, где начиналось настоящее российское безмолвие только слышно, как где-то далеко скрипит незнакомый снег. Автобус ушёл, оставив их посреди деревенских февральских сумерек.
Коленька не капризничал, за полгода мальчишка научился справляться с собой. Только глядел на маму серьёзно, совсем не по-детски. Чёрные, мрачные глаза всё в отца. И подбородок, и складку на лбу. Даже тяжёлое молчание и то не чужое.
Мамочка, холодно, прошептал он.
Сейчас, малыш. Скоро найдём…
Адреса у Алёны не было. Да и о Глафире за двадцать лет ни слуху ни духу. Остались только воспоминания: «Деревня Горки, Тверская». И запах домашнего теста. И то единственное тепло, что она помнила с детства.
Дорога вела вдоль покосившихся заборов. В семи избе светилось: тусклый ламповый свет, зато свой, живой. Остановилась у крайней, просто потому что не могла дальше, ноги почти подкосились, а Коленька налился тяжестью.
Калитка противно скрипнула. Две обледенелые ступеньки крыльца, рассохшаяся дверь, облупленная краска.
Постучала.
Тишина. Потом шаркающие шаги, засов отодвигают неспешно.
Кто ж там в такую тьму, как не впервой
Дверь приоткрылась. Перед Алёной возникла крохотная старушка в вязаной кофте. Лицо, всё в морщинах, будто запечённое яблоко. Но взгляд ясный, голубой.
Глашенька задыхаясь, узнала Алёна.
Старушка будто застыла, потом подняла руку и коснулась Алёниной щеки. Такая же, как раньше натруженная, крепкая.
Господи, Алёночка Это, что ли, ты?
Подкосились у Алёны ноги. Сына прижала сильнее, слова никакие сказать не могла слёзы лишь всё текли да текли по застывшему лицу.
Глафира ничего не спросила ни «откуда», ни «зачем», ни «что случилось». Только старое пальто накинула защедро, Коленьку взяла тот только моргнул, не испугался. К себе прижала:
Всё, дома теперь, родная моя. Проходи скорей.
***
Двадцать лет.
За это время целые судьбы строятся и рушатся. Языки забываются. Родителей хоронишь или они живы, но становятся чужими так, что не отличить от случайных встречных.
Раньше в детстве Алёне казалось, что их особняк в центре Москвы и есть весь мир: четыре этажа, антикварная мебель, дорогие ковры, отцовский кабинет, витающий сигарный аромат А где-то глубоко в подвале хозяйство Глафиры.
Алёна Сергеевна, не надо тут, журили гувернантки. Вам бы к маме.
А мама вечно по телефону трещала: с подругами, с бизнес-партнёрами то ли любовниками, Алёна не понимала, но подспудное что-то мешало
А вот на кухне «по душам». Там вареники лепили топорщатся, рвутся, зато вместе. Там Алёна маленькая за столом, ждали, пока поднимется тесто «Тише, Алёночка, обидится, упадёт!». Там, если наверху начинался скандал, Глафира сажала её к себе на колени и мурлыкала что-то родное, напевное, деревенское.
Глаш, а ты моя мама? тихо спросила однажды шестилетняя Алёна.
Нет, голубчик, я тебе просто служанка. Но ты моя девочка
А почему я тебя больше люблю, чем маму?
Глафира только погладила её по голове:
Любовь Она ведь не спрашивает, кому и как. Просто приходит.
Алёна маму не любила. Не умела. Мама красавица, богатая, власть и стиль, Париж, наряды. Только не было у неё ни разу того чтобы ночью сидела у кровати, когда дочь болела. Это Глафира делала, всегда.
А после тот самый вечер.
***
Восемьдесят тысяч рублей! мамин голос из кабинета, Алёна замерла в коридоре. Огромные деньги, Савелий, я всё точно пересчитала!
Может, потратила да забыла, Мариночка? лениво пробормотал отец.
Ну вот кто доступ имеет? Сейфом я пользуюсь, и Глафира знает код я сама сказала.
Повисла пауза. Алёна прижалась к стене всё слышала, всё понимала.
У неё мать в больнице, лечение дорогое, сказал отец. Просила аванс, не выдали
Потому что она прислуга! хрипло бросила мама. Если каждой прислуге давать банкрот!
Марина
Не в этом дело. Ей нужны были деньги, был доступ
Мы не можем утверждать
Ты полицию позовёшь? Позориться хочешь?!
Алёна зажмурилась. Девять лет, а как будто уже и взрослая слишком хорошо знала, что с этим не справиться.
Утром Глафира собирала свои нехитрые пожитки: халат, тапки, иконку Николая. Алёна стояла за дверью, босиком.
Глаш, уходишь?
Да, милая. К маме. Заболела
А я?
Согнулась Глафира, прижала девочку:
Вырастешь, Алёночка, человеком станешь. Может, в Горки ко мне когда навестишь. Запомнишь деревню?
Горки, кивнула.
Умничка.
Поцеловала быстро в лоб и ушла.
Хлопнула одиноко дверь, исчез запах теста, и ушла любовь. Казалось навсегда.
***
Домик у Глафиры крошечный был. Одна комнатка, печка, стол под клеёнкой, две кровати за ситцевой занавеской. На стене потемневшая иконка Николая Чудотворца.
Глафира суетилась, чай заваривала, Коленьке постель стелила, из погреба яблочное варенье доставала.
Садись скорее, в ногах правды нет. Перебесишься поговорим.
Но Алёне не сиделось. Стояла среди этих голых стен и впервые за долгое время что-то отпустило. Настоящий покой, будто оттаяла внутри.
Глаш, сорвался голос, прости меня
За что, малыш?
За то, что я тогда не заступилась. За двадцать лет молчала. За
Она рассказала всё. Как после ухода Глафиры дом стал чужбиной. Как родители развелись, мама уехала в Калининград к новому мужу, отец запил и умер в убогой съёмной квартире. Как осталась одна.
А потом появился Слава Он ведь у нас часто гостил в детстве. Худощавый такой, чуть лукавый
Глафира улыбнулась помнит мальца.
Я думала семья Настоящая. Своя. Только он оказался игрок, в карты, в автоматы… Долги, коллекторы Коленька
Затихла. В печи потрескивали поленья, в лампадке перед иконой пугливо мелькало пламя.
Когда сказала ему, что развод беремся, он решил признаться. Думал, я прощу
В чём признаться?
Это он двадцать лет назад деньги украл. Сейфом пользовались и дети, и гости. Тогда он код подсмотрел. На очередной спор, или ещё чего. А обвинили тебя.
Молчание. Глафира никак не изменилась в лице, только ручки побелели.
Глафира, прости… Неделю, как я узнала и никак Не могу простить себе.
Тише, Глафира подошла, с трудом опустилась на корточки чтобы глаза в глаза. Доченька, а ты-то тут при чём?
Но твоя мама Ты ведь на лечение просила!
Мама через год ушла, перекрестилась старушка. А меня сюда тогда и судьба подвела к ней, вместе уход был Огород да коза, что мне ещё Я тут своё нашла.
Но ведь выгнали, как воровку
А разве не бывало так, что через обиду Господь дарит правду? Если бы не выгнали не простилась бы с матерью. А так рядом год провела. Самый нужный год.
Алёна молчала. Всё внутри горело стыд, боль, будто клубок в груди.
Я ведь злилась, продолжила Глафира. Страшно злилась сперва. А потом отпустила. Если обиду таить она тебя и сожрёт. А я жить хотела.
Взяла Алёнины ладони пальцы тонкие, замёрзшие, и вдруг такие родные стали.
Приехала ко мне, с сыночком, к старухе в деревню. Значит, помнила. Значит, сердце живое. А это никакими сейфами не измерить.
Алёна разрыдалась навзрыд совсем по-детски, уткнувшись в плечо Глафиры.
***
Утром Алёну разбудил знакомый вкус запах теста. Рядом сопел Коленька, за занавеской хлопотала у печки Глафира.
Глаша? Проснулась? Вставай, пирожки стынут.
Пахло пирожками. По старой газете выложены, румяные, с защипами, детские. Те самые, из детства с яблоком.
Я подумала, Глафира чай в кружку наливала, тебе работу бы найти. В районной библиотеке помощника ищут платят немного, да только и трат тут почти нет. Коленьку определим в сад, Валентина Павловна там заведует. Всё наладится, малая.
Говорила просто, так как будто всё уже давно решено.
Глаш, запнулись слова, я ведь тебе никто… Столько лет прошло. Ты чего меня так сразу приняла, не расспросила даже?
Посмотрела Глафира в душу тем родным взглядом.
А помнишь, про тесто спрашивала? Живое оно почему?
Потому что дышит
Вот. И любовь такая же. Не прогонишь её, не выбросишь, не забудешь. Сколько ни жди, а она всё равно… живёт в сердце.
Поставила перед Алёной тёплый пирожок с яблоком.
Ешь, моя дорогая, согревайся. Худющая такая стала, аж страшно.
Алёна попробовала впервые за долгие годы не пришлось делать вид, что всё хорошо. На лице появилась настоящая улыбка.
За окном утро, сверкает снег, и мир кажется снова добрым и простым будто пирожки из детства, будто руки Глафиры, будто простая, но такая живая любовь.
Коленька вылез из-за занавески, протирая кулачками глаза.
Мам, а вкусно-то как пахнет!
Это бабушка Глаша тебе испекла.
Ба-бушка? перекатил языком новое слово. Смотрит внимательно на Глашу, а та ему искренне, добро.
Бабушка, бабушка! Садись за стол, внучок.
Коленька сел. Ест пирожки, весёлый. И первый раз за много месяцев громко, заразительно рассмеялся, когда Глафира показала, как из теста смешных человечков лепить.
А Алёна смотрела на сына и на женщину, которую всю жизнь считала роднее всех, и в груди вдруг стало светло вот он, настоящий дом. Не стены, не люстры дорогие, не мрамор холодный. Просто тёплые руки. Просто аромат пирожков. Просто любовь, за которую не платят. Её нельзя купить, нельзя продать, она просто живёт и передаётся сердцем. Такая, что память о ней хранится дольше всего даже когда забываешь годы, лица, даты, запах этих пирожков живёт в душе до последнего.
Может, для того и нужно потерять всё, чтобы вспомнить дорогу домой туда, где тебя ждут.
