Брошенная ради любви или, точнее, уклоняющаяся вбок, как троллейбус в утро на окраине Киева
В этом странном сне, где асфальт вырастал из линолеума, мама возвращалась домой не по лестнице, а будто бы скользила по скользкой зимней дороге чуть не упала, посмеялась, щеки разрумянились от мороза, а на губах блестела улыбка незнакомой формы, похожая на искру забытого костра. Ритка сразу почуяла: мир качнулся на мгновение быть может, мама притворилась счастливой, а быть может, действительно стала такой настоящей, как стакан чая с баранками.
Ритуля, представляешь, сегодня встретила такого человека! Олегом зовут. В строительной фирме трудится, серьезный, надёжный кирпич в руке держит, если хочешь.
Сказала и осторожно, как будто боясь разбудить кошку во дворе, взяла Риткины ладошки охлажденные сном и надеждой. В глазах маминых отражался гудок автобуса, а вся квартира наполнилась венским духом перемен.
Прошедшие недели, будто потёки старой побелки, полнились разговорами о добром Олеге как он бабушке незнакомой пакеты дотащил до самого подъезда, как на детский дом собрал гривны и копейки с коллег, как может скрутить что угодно хоть провод, хоть голову Ритка слушала и кивала но где-то, в самом центре детского сердца, блуждала тревога будто под дождём идёт по пустому вокзалу: всё поменяется, совсем скоро, не к лучшему.
С Олегом познакомились не дома, а в маленьком кафетерии за углом на Голосеевской так сказали маршрутки в том сне. Он был высокий, длинный, волосы короткие, рот твёрдый, губы в тонком порядке, холодно как рукав косынки на осеннем ветру. Его улыбка появлялась, но не отражалась в глазах будто бы примерял чужое лицо напрокат.
Это моя Ритка, мама гладила по голове, и тепло привычного ускользало в пальцы. Ей восемь, учится во втором классе.
Олег кивнул с такой скоростью, будто листает инструкции к холодильнику. Глаза быстро скользнули по девочке, как по полке в комоде, и соскользнули на маму.
А, хорошенькая. Сколько ей?
Восемь лет, мама всё так же улыбалась. Не слышала отчуждения, не чувствовала, как его голос нацеливается мимо.
Весь вечер Олег разговаривал с мамой, а когда кидал взгляд на Риту голос был сухой, скрипучий, как лыжня по бетону. Когда девочка попросила пойти к аквариуму и посмотреть на сонных рыб, он только поморщился:
Только без шума.
Мама всё ещё была ослеплена будто стояла в лужах весеннего солнца. А у Ритки впервые появилось предчувствие: этот человек не будет играть с ней в снежки во дворе, не почитает сказку на ночь, не научит ездить на велосипеде, не подарит мороженого, когда захочется плакать.
Постепенно, как серая пыль оседает на подоконнике, Олег стал появляться чаще приносил что-то Марине (так звали маму), а Ритка получала только взгляд типа ходи мимо. Он даже конфетку не предлагал! Когда она что-то рассказывала кивал, но было слышно: не слушает, а если была рядом отстранялся, будто её голос это назойливая муха.
Однажды, в снежном коридоре, она случайно опрокинула чашку с компотом капли попали на рукав его рубахи.
Аккуратней, рявкнул он, будто пса на цепи сдержал.
Мама поспешила с извинениями, а Ритка, спрятав глаза, побежала за салфеткой. В прихожей прорезался ледяной голос на кухне звенело, в сердце щемило:
Слишком много болтовни и неуклюжая она, выговаривал Олег. Надоела уже.
Ну она же ребёнок, мама старалась гладить вдоль шерсти, голос дрожал, но Рите казалось: вся кухня дрожит вместе с ними.
А дальше всё понеслось, как поезд на Львов, без остановок. Олег сказал, что воспитывать не будет чужая она ему, и точка. Мама будто не услышала или решила не слышать.
Через полгода шумно и быстро сыграли свадьбу будто пытались перепрыгнуть весенний поток, чтобы не замочить ноги. После переезда Олега в квартиру запах старых сказок выветрился, стены стали более глухими, а на потолке завились узоры одиночества.
Теперь мужчина не ругался, не бил просто смотрел на Ритку так, будто она воробей на площади: тут есть, через миг нет. Если засмеётся громко, он только взглядом давил и смех замирал у рта, застревал между зубами. Осмелишься спросить что-нибудь ответ отдавался в воздухе звонким отстань.
Однажды, спрятавшись в трещине пространства между спальней и кухней-стенкой, Ритка услышала будто капли таяли прямо в сердце:
С каждым ее видом злость душит! Она копия твоего бывшего.
Но она же ни при чем!
Я не смогу! И ты выбирай или отдавай её матери в Черкассы, или я ухожу.
Затаив дыхание, катаясь как мокрая лужайка на сквозняке, Ритка ждала что же выберет мама? Ты только не плачь, не издай ни звука шептал сон внутри себя.
На следующее утро Марина, не глядя в глаза, объявила:
Бабушка так скучает по тебе поезжай к ней хоть ненадолго…
В голове застучало: отдана как чемодан на вокзале, и все вокруг стало вдруг пустым и холодным хоть окутывайся плюшевым одеялом.
Через три дня переезд состоялся бабушка встретила со своим пирогом с капустой, но запах не радовал, а сердце все равно озябло. Мама доначалу заглядывала часто, приносила печенье и пытаясь казаться прежней только глаза у нее становились стеклянными, как на полке в магазине Посуда. В гости заходить стало делом тяжёлым как будто ее кто-то выгуливал на коротком поводке.
Вскоре визиты сократились; теперь мама была все дальше, пряталась во дворах, где ходят чужие тени. У нас с Олегом сегодня театр, завтра приду голос мамы блёк вместе с дождём за окном, телефон становился тяжелее утюга, а крыльцо в глазах расплывалось ладонями слёз.
В школе стало тускло. Теперь Ритка болталась на перерывах, как варёная макаронина, слушала других только издали, когда спрашивали не могла объяснить почему переехала. Домой шла, будто бы в фильме, где нет звука, где только шелест ватника.
Иногда встречалась мама случайно, на Ярославском рынке, или за лимонадом у киоска: Риточка, пойдём домой! Шли вместе, и на несколько минут становилось тихо и просто запах маминых духов, блестки счастья в глазах.
Но однажды у дома опять зазвенела, как железная дворовая дверь:
Олег просит выходные только. В будни у бабушки. Так спокойнее.
В груди прокатилась волна холода, а комок из слов мешал дышать.
Хорошо, мам, кивала Ритка, пропитывая голос улыбкой как старую тряпку, ничего, я же взрослая, мне всё равно…
В выходные, будто примеряя чужие костюмы, Ритка старалась быть удобной дочкой: не шуметь, не плакать, не мелькать под ногами, а Олег и тут держался на расстоянии доброты так, между можно и лучше не надо. Мама металась между ними, уставала, смеялась реже, пыталась поделить себя, будто варенье между двумя булками.
Месяцы переползали, оседали на плечах тяжестью, заносили память песком а рана внутри не затягивалась, только становилась тоньше и глубже.
А бабушка перед сном гладила по голове:
Ты самая лучшая, зайка. Всё пройдёт.
И только эти слова согревали ночью.
Годы пробегали, как трамваи по Оболони. Ритке десять, потом одиннадцать, потом двенадцать. Привыкла к графику будни бабушкины, выходные мамины. В школе друзей больше не искала боялась привязаться, и что опять бросят. Зато с бабушкой становилась всё ближе училась печь пироги с творогом, вышивать рушники, выращивать герань и фиалки. Кухня наполнялась запахом ванили и горячего клея да, во сне всё могло быть.
Иногда спрашивала:
Бабушка, а почему ты никогда не ругаешь?
А зачем? Сердца большие никому не мешают отвечала бабушка, и утро начиналось мягче.
В субботу мамина улыбка была прежней:
Поехали в парк, Олег билеты купил! но отчего-то парк был покрыт пузырями, шариками, и даже сладкая вата разлеталась вместе со словами, растопыренными на ветру.
Олег старался быть почти заботливым. Катал на чертовом колесе, дарил попкорн но вечером, спрятавшись в кладовой, Ритка услышала: Нет, не могу, пусть приезжает только по праздникам.
Мама вздохнула, и на следующие выходные пришла без него:
Всё к лучшему, доченька.
Для кого к лучшему? Для него?
Ну, для всех
Но всем стало ясно маме, бабушке, квартире на пятом этаже: ее в новой семье больше нет.
Искала себя в газетах, в черновиках, на лавочке у дома. Писала рассказы, делала зарисовки. Учительница, Лидия Петровна, сказала однажды:
Ты на правду смотришь сквозь стекло. Стать бы тебе журналисткой.
Бабушка сохранила первый дневник.
Потом был университет, снова Киев или, может, Харьков (во сне адреса путаются). Первый настоящий выбор факультет журналистики. А мама Ты такая умная Вот бы я тогда так поступила
Ритка кивала. Было легче.
Работа репортажи про детские дома, интервью, зарисовки на улицах дождя и первых заморозков. Люди, которые смеялись редко, плакали часто. Но теперь её слова умели греть Ты нас понимаешь, слышала в ответ.
Сергей появился, как хороший плед на хмурое утро. Снял куртку, сразу на кухню Может, тебе чем помочь, бабушка Катя? В этом доме воздух стал чище, а окна яснее. Маленькая Лиза росла, как одуванчик на старом ковре.
Мама, а я самая счастливая? спрашивала Лиза перед сном.
Самая счастливая, отвечала Ритка, крепко обнимала и навсегда.
Когда Лизе стукнуло пять лет, у бабушки собралась вся их странная и настоящая семья. Фотографий и пирогов сколько хочешь. Любовь училась быть прямой, без условий.
Позже мама тихо просила прощения не за прошлое, а за то, что не умела идти вперед иначе. Ритка отвечала взрослой мудростью: прошлое уже не поменять, зато настоящее твое.
Годы шустро бежали по киевским булыжникам. Лиза подрастала, бабушка рисовала рушники, мама читала сказки, отец шутил, а Ритка писала про жизнь. Книга получилась большая, с фотографией на обложке, и однажды Лиза нашла ее и спросила:
Можно мне тоже написать такую?
Конечно, милая. Только помни: правда главное слово.
Сумерки ложились на город. В окне блестело небо, усыпанное точками-мечтами. А внутри у Ритки вдруг стало светлее теплее, чем когда-либо.
Вот так во сне все складывается обратно, как разноцветные платочки в бабушкином комоде: все обиды в прощение, недосказанности в новые страницы, а пустота заполняется тёплым хлебом и смешным детским смехом. Вот так и учишься возвращаться к себе заново, на каждой остановке своего большого сонного пути.
