Дневник Риты
Как странно вспоминать сейчас тот вечер, будто смотрю на себя издалека, сквозь стекло времени. Тогда мама пришла с работы необычайно воодушевлённая щёки румяные, глаза светятся, новая улыбка на лице, такой я не видела у неё с детства. Сердце у меня сразу зачастило наверное, я даже испугалась этой перемены. Она выглядела так, словно вновь научилась верить в счастье.
Риточка, я сегодня познакомилась с потрясающим мужчиной! сказала она, снимая пальто в нашем маленьком московском коридоре. Она присела на уровень моих глаз, сжала мои ладони в своих. Его зовут Олег. Работает в строительной компании очень серьёзный, ответственный. Такой надёжный.
Я не до конца поняла, зачем мне знать об этом Олеге, но если маме так светло мне тоже. Знаю, она давно не была такой. На душе стало теплее робкая искра надежды вспыхнула во мне.
В последующие недели Олег часто появлялся в её разговорах. Мама рассказывала, как он помогал соседке донести продукты на четвёртый этаж без лифта, устраивал сбор вещей для детского дома в Мытищах, как все в этом строительном тресте уважают его за трудолюбие. Я кивала, улыбалась, хотя какаято неясная беспокойность не покидала как будто под ногами вотвот качнётся пол. В душе жгло странным предчувствием: скоро всё изменится, но не факт, что к лучшему.
Я впервые встретила Олега в маленьком кафе возле нашего дома на Калужской. Он высокий, жилистый, волосы коротко подстрижены, линии лица прямые, взгляд прямой и холодный. Улыбаться не любил; если и улыбался сдержанно, уголком, так что глаза оставались строгими, чужими.
Это моя Рита, мама с прежним теплом положила мне на плечо руку. Мне стало чуть спокойнее. Ей восемь, учится во втором классе.
Симпатичная, кивнул он, глядя на меня, будто на стул. Сколько ей лет?
Восемь же, я же только что сказала, засмеялась мама, не слыша, что он говорит на самом деле.
Вечер он разговаривал почти исключительно с мамой, а ко мне обращался редко коротко, без желания слушать, будто я мешала им. Когда я попросилась взглянуть на аквариум с золотыми рыбками у входа, хмуро бросил: «Только не шуми».
Мама ничего не замечала была вся в этом своём счастье, ослеплена, словно апрельским солнцем. А я вдруг остро поняла: этот человек никогда не станет тем папой, о котором я мечтала. Он не будет рассказывать сказки на ночь, не соберёт велосипед, не обнимет крепко, как в фильмах про хорошие семьи. Нет
Через несколько недель Олег стал часто бывать у нас дома. Но подарки он всегда приносил только маме. Мне ни разу даже конфеты не дал. Когда я чтото рассказывала о школе, делал вид, что слушает, однако сразу отворачивался к телевизору, а если подходила ближе отстоялся, будто я чтото липкое. Я чувствовала, что надо быть тише, меньше мешать.
Раз однажды я задела его чашку, нечаянно пролила чай на рукав его голубой рубашки. Он вскочил:
Как можно быть такой неуклюжей! Оттолкнул мою руку, сжал губы.
Мама испуганно засуетилась:
Прости, Олег, пожалуйста! Ритка, принеси салфетку!
Я убежала в кухню, а в прихожей ясно услышала его голос резкий, ледяной:
Марина, она шумная, неуклюжая, путается под ногами. Невыносимо.
Не преувеличивай, она же ребёнок пыталась мама говорить мягко, но в её голосе я услышала тревогу.
Я не собираюсь быть ей отцом, ясно? Не думай, что я готов воспитывать не своего ребёнка!
Мама молчала. Её счастье оказалось важнее меня.
Через полгода они поженились, Олег переехал к нам. Дом стал чужим: ни смеха, ни сказок перед сном серые будни. Олег не ругался, но и не улыбался. Его недовольство было во всём: если я смеялась он смотрел сурово, если спрашивала отвечал через губу. Я быстро научилась быть невидимой.
Однажды вечером, когда я уже лежала в своей комнате и старалась не дышать, услышала сквозь щель в двери, как Олег говорил с мамой:
Марина, сил нет. Каждый раз, когда вижу эту девочку, злость берет. Она копия твоего бывшего! Мне это невыносимо.
Но это же мой ребёнок, голос у мамы был тихий, отчаянный.
У тебя выбор, жёстко сказал он. Либо она уходит к твоей матери, либо я.
В коридоре сперлось дыхание я поняла: я больше не нужна. Я лишняя.
Наутро мама, отводя взгляд, сказала:
Солнышко, поезжай к бабушке на пару недель. Бабушка скучает Мы будем видеться каждый день!
Я кивнула, не в силах говорить крупные слёзы сами катились по щекам. Я всё поняла: меня уступили, как мешающий чемодан.
Через три дня бабушка встретила меня с пирогом, обняла крепко так по-домашнему. Но даже её пироги не залечили пустоту внутри. Мама вначале приходила каждый вечер; приносила шоколадки, заставляла себя шутить, но даже я видела, как у неё всё больше появляется той пустой мимоулыбки не настоящей. Сначала раз в день, потом через раз, потом только по выходным…
Както в субботу позвонила: «Рита, у нас с Олегом билеты в театр. Не смогу сегодня, но завтра приду с мороженым!»
Я сказала бодро: «Хорошо, мам, иди, отдыхай». Положила трубку а внутри просто всё бы остановилось. Плакать не хотелось, потому что внутри уже был только лед.
Бабушка старалась развеселить: всё предлагала и парк, и горячий шоколад, и читать по очереди. Но я понимала: ни карусели, ни даже мамин любимый борщ не вернут мне то место, где я была нужна.
В школе я тоже словно ушла в себя. Из общительной стала неприметной стала из тех, кто сидит на перемене в углу и сжимает сотовый телефон в ладошке, просто чтобы чувствовать, что есть хоть чтото своё. На вопросы одноклассниц отвечала уклончиво, не объясняя стыдно было признаться, что дома меня больше нет.
Однажды мама всё-таки пришла среди недели. Говорила о работе, о новой сумке, о том, как Олег выбирал подарок а я почти не слушала. Я просто жадно ловила каждую секунду её рядом. А потом набралась смелости:
Мама, почему ты приходишь так редко?
Я стараюсь вздохнула она. Очень тяжело. Я люблю тебя, но и Олега люблю Не могу потерять. Всё кажется, что я разрываюсь надвое.
Я не сказала ничего. Даже не обиделась просто устала. Я поняла главное: если бы ей действительно было важно, она бы придумала, как оставаться со мной. Но не придумала.
Потом и правда, несколько недель подряд она приезжала чаще мы гуляли, ходили в кино. Я начала надеяться а вдруг всё наладится? Вдруг я вернусь домой?
Но однажды вновь: «Олег считает, что я слишком часто бываю у тебя. Предлагает, чтобы ты приходила к нам только на выходные. Так всем будет спокойнее».
Я только кивнула. Бабушка гладила меня по голове перед сном и шептала: «Ритонька, ты не виновата. Всё наладится»
Я долго верила этим словам, но внутри знала не наладится больше. Я больше не ждала чудес.
***
Так минули годы. Мне исполнилось десять, потом одиннадцать, двенадцать. Жизнь стала ритмичной: будни у бабушки в Бутово, выходные у мамы и Олега. Я научилась не обижаться, не ждать звонков, не просить. Завела приятельниц, но не подпускала никого близко. Очень боялась снова стать ненужной.
А с бабушкой мы стали лучшими друзьями она научила меня печь сырники, вязать шарфы из остатков пряжи. В нашей маленькой кухне пахло свежим хлебом и душистым чаем с душицей. Мы вместе сажали герань на подоконнике, слушали радио, а по воскресеньям играли в «Города на букву А».
Бабуля, почему ты меня никогда не ругаешь? спросила я както вечером.
А зачем? улыбнулась она добродушно. Ты моя девочка.
С ней всё было проще. Она не давала обещаний, не говорила «всё будет хорошо» просто всегда была рядом, и этого хватало.
Иногда мама приезжала на чай по выходным. Но с каждым разом всё больше казалась гостьей разговоры об учёбе, о новых туфлях, рецептах. Олег теперь уже даже и не появлялся дома, когда я была у них.
Когда мне исполнилось пятнадцать, учительница русского языка Лидия Петровна подошла ко мне после урока:
У тебя дар, Рита. Твои сочинения как настоящие рассказы. Пиши!
Я начала вести дневник. Делилась с бумагой тем, что не решалась сказать вслух. Писать оказалось лучше, чем плакать боль переплавлялась в слова, боль становилась чемто важным, а не какими-то бессмысленными слезами.
Бабушка както нашла мой дневник, только улыбнулась:
Сохрани его, он тебе ещё пригодится.
Время шло. После девятнадцати я поступила на журфак Московского университета. Мама понастоящему обрадовалась призналась, что всегда гордилась мной.
Мам, спросила я тогда, за чаем. Если бы сейчас всё пошло бы подругому? Ты бы снова выбрала его?
Она долго молчала, смотрела на свои руки:
Нет, Рит, не выбрала. Теперь понимаю главное, чтобы семья не предавала друг друга.
Я благодарно кивнула. Не потому что это исправит прошлое, а потому что старые раны проще сотянуть словами, чем молчанием.
*
Я начала работать в газете на ВДНХ, писала о людях и их судьбах. Однажды поручили репортаж о благотворительной акции для детей из детского дома. Я разговаривала с ребятами, фотографировала в их глазах видела ту же тоску, которую когдато пережила сама. Но теперь я могла сказать им хоть слово поддержки и это давало мне силы.
*
Со временем я познакомилась с Сергеем спокойным, надёжным плотником с теплым голосом и честными глазами. Он сразу поладил с бабушкой, помог ей с ремонтом на даче в Твери, с Лизой был, как родной. Я впервые поняла, что можно быть самой собой не бояться, что тебе скажут «ты лишняя». С Серёжей я почувствовала: наш дом наконец понастоящему дом вместе мы настоящая семья.
У нас родилась дочка Лиза, и я поклялась она никогда не почувствует себя ненужной. Каждый вечер я рассказывала ей сказки, целовала в лоб, шептала: «Ты моя радость». Вот так сложно и просто я обрела своё счастье.
*
В один из дней, когда Лизе было уже пять, мы у бабушки смотрели старые фотографии. Она спросила:
Мама, а тебя бабушка тоже любила, когда ты была маленькая?
Очень, с улыбкой ответила я, обнимая её и глажу по волосам.
Сидим всей семьёй. Бабушка смотрит на меня, мама улыбается впервые за много лет в её взгляде нет ни тени сомнения.
Мы все теперь вместе, говорит Лиза. И любим друг друга, да?
Да, шепчу я и уверенна впервые за долгие годы: теперь всё хорошо.
Мама, взяв меня за руку, сказала:
Прости меня. Я была слаба. Но теперь у нас есть новое начало.
Я ответила просто:
Люблю тебя, мама.
И так пришёл мой настоящий дом не тот, где всё идеально, а тот, где каждый понят, принят и любим понастоящему.
*
Теперь я пишу об этом не только ради себя, но и ради той маленькой девочки, которая когдато верила, что её бросят, если она будет слишком много смеяться или капризничать. Пусть она навсегда останется в прошлом, а вместо боли только благодарность за жизнь, что всё-таки стала моей, настоящей, любимой.
