NewsControl

Мне 66 лет, и с начала января я живу с пятнадцатилетней девочкой, которая мне не дочь. Это дочь моей соседки, ушедшей к Богу за несколько дней до Нового года. Раньше они вдвоём снимали крошечную однокомнатную квартиру в трёх домах от моего, где еле умещались: одно общее спальное место, импровизированная кухня, маленький стол для еды, учёбы и работы. У них никогда не было ни роскоши, ни удобств — только самое необходимое. Мама девочки много лет болела, но всё равно ежедневно работала. Я занималась продажей товаров по каталогам — ходила по квартирам и доставляла заказы. А когда этого было мало, она устраивала перед домом мини-ларёк, продавала пирожки, овсяные батончики и соки. После школы девочка помогала ей: готовила, обслуживала, убирала. Я часто видела, как поздно вечером они уставшие пересчитывали мелочь — хватит ли на завтра. Женщина была очень гордой и трудолюбивой, никогда не просила помощи. Я покупала им продукты или приносила готовую еду — всегда осторожно, чтобы её не обидеть. В их квартире никогда не было гостей, не приходили родственники. Соседка не рассказывала ни про братьев, ни про сестёр, ни про родителей или других близких. Девочка выросла только с мамой, маленькой училась помогать, не просить, справляться с тем, что есть. Сейчас, оглядываясь назад, думаю, что, возможно, стоило больше настоять на помощи, но тогда уважала её личные границы. Уход её мамы был внезапным: ещё работала, а через несколько дней — её не стало. Не было долгого прощания, не объявились родные. Девочка осталась совсем одна в той квартире с арендой, счетами и школой, начинающейся скоро. Помню — она ходила по дому, не зная куда себя деть, боялась остаться на улице, не знала, появится ли тот, кто её заберёт, или отправят в неизвестность. Я тогда просто решила — забираю её к себе. Без собраний, без громких слов. Сказала — оставайся у меня. Она собрала одежду в пакеты — то немногое, что имела — и пришла. Квартиру закрыли, с хозяином поговорили — он вошёл в положение. Теперь девочка живёт со мной. Она не как обуза и не как тот, кому всё делают. Мы разделили обязанности: я готовлю и организую быт, она помогает с уборкой — моет посуду, заправляет свою кровать, подметает и приводит в порядок общие помещения. У каждой свои задачи — без криков и приказов, всё обсуждаем. Я беру на себя её расходы: одежда, тетради, принадлежности, школьные завтраки. Школа — в двух шагах от дома. Финансово стало труднее, но меня это не тяготит. Лучше так, чем знать, что она одна, без поддержки, и снова сталкивается с той же неуверенностью, что была рядом с больной мамой. У неё никого, и у меня нет детей, с кем бы жить. Я думаю, любой поступил бы так. Что вы думаете о моей истории?

Мне шестьдесят шесть лет, и с начала января со мной живёт пятнадцатилетняя девочка, которая мне не дочь.

Įdomybės

019

«Ну как же я могу возложить на вас такую тяжесть? Даже мой отец с Татьяной отказались брать его» — семейная история о выборе, любви и тяжелых решениях, когда сын приводит домой девушку с младенцем, а родители становятся опекунами чужого мальчика ради счастья своих детей

Ну как же я могу взвалить на вас такую ношу? Даже мой отец с Татьяной не согласились взять его, выдохнула я.

Įdomybės

046

Бывшая невестка пришла на новогодний ужин — и вся семья остолбенела

Бывшая жена моего брата пришла на новогодний ужин, и все мы окаменели. Когда дверной звонок протрубил

Įdomybės

021

Мне 29 лет, я всегда считала, что брак — это дом, это покой, место, где можно снять маску, выдохнуть и знать, что что бы ни случилось снаружи — внутри ты защищена. Только у меня все оказалось наоборот. На улице я была сильной женщиной, улыбалась, разговаривала с людьми и говорила, что счастлива, а дома… дома я училась ходить на цыпочках, взвешивать свои слова и движения, будто я гостья в чужой квартире, а не жена в своем доме. Не из-за мужа, а из-за его мамы. Когда мы познакомились, он сказал: «Моя мама — сильная женщина… иногда резкая, но с добрым сердцем». Я улыбнулась и подумала: «У кого нет сложной свекрови? Разберемся». Но тогда я не знала разницу между сложным характером и желанием контролировать чужую жизнь. После свадьбы она сначала заезжала «ненадолго» на выходных, потом — и в будни, потом оставила сумочку в прихожей, потом появились запасные ключи. Я не спросила, откуда у нее ключ — думала: «Не стоит устраивать сцену, начинать конфликт. Она уйдет». Но она не уходила, а поселялась все крепче. Не звонила в дверь, открывала холодильник, перебирала вещи, даже мои личные. Открываю шкаф — белье на другом месте, платья задвинуты назад, некоторые вещи исчезли. Спрашиваю: «Где мои две блузки?» — Пожала плечами: «У тебя их слишком много. И честно — дешевые. Зачем их хранить?» Я проглотила. Не хотела выглядеть мелочной, быть «плохой невесткой» — всегда старалась быть воспитанной. А она на это и рассчитывала. Со временем начала говорить обидные вещи в такой форме, что не к чему придраться: «Ох, уж ты чувствительная», «Я бы так не одевалась, но это твое», «Не умеешь держать дом по-русски, я научу». Говорила это с улыбкой, тем самым тоном, при котором любое возражение выглядело истерикой, а если молчишь — теряешь себя. Вмешивалась во все: что готовлю, что покупаю, сколько трачу, когда убираю, почему прихожу домой позже, почему не звоню… Однажды, когда муж был в душе, она села напротив меня, как на собеседовании: «Ты вообще умеешь быть женщиной?» Я спросила: «Что это значит?» — Она посмотрела так, что я почувствовала себя маленькой: «Вот смотрю на тебя — не стараешься. Мужчина должен чувствовать, что дома его ждет настоящая женщина, не чужая». В нашем доме, за нашим столом, она говорила так, как будто я временная. Как будто остаться тут — лишь вопрос времени. Самое страшное — муж ее не останавливал. Я жаловалась — он говорил: «Она просто хочет помочь». Я плакала — он говорил: «Не принимай близко к сердцу, она так общается». Я просила поставить границу — он говорил: «Я не могу ссориться с мамой». Эти слова означали: «Ты одна. Здесь никто тебя не защитит». А для всех она была «святой»: приносила еду, делала покупки, называла меня дочкой, а когда мы оставались вдвоем — смотрела как на врага. Однажды после тяжелого дня я пришла домой — все было переставлено, всюду ее вещи, ее запах, ее полотенца. Открыла тумбочку — все мои кремы и личные вещи убраны по-своему. Она появилась возле двери, улыбается: «Я тут прибралась, беспорядок был. Дома должна быть женственность». Я говорю: «У вас не было права заходить сюда». Улыбка расширилась: «Это всегда была комната моего сына. Я его здесь вырастила. Ты не можешь мне запретить». Тогда я впервые почувствовала лед внутри себя. Все стало ясно: она не помогает, а вытесняет меня. Показывает: как бы я ни старалась, в этом доме корона одна — и она ее не отдаст. Вечером приказала мужу: «Сынок, не ешь это, тебе нельзя, иди ко мне — я налью». Он пошел к ней, а я сидела, словно чужая. Я сказала: «Я так не могу». Они посмотрели удивленно. Он: «Что значит — не можешь?» Я: «Я не хочу быть третьей в своем браке». Она рассмеялась: «Ох, драматичная. Придумываешь проблемы». Он вздохнул: «Ну опять ты начинаешь…» И тогда что-то во мне сломалось — тихо, без истерик. Я перестала ждать, верить, бороться. Просто поняла. Сказала: «Я хочу жить спокойно. Хочу дом. Хочу быть женщиной рядом с мужчиной, не человеком, который должен доказывать право на место. Если места нет — не стану его выпрашивать». Я ушла в спальню. Он не пришел. Не остановил. Может, если бы пришел, сказал: «Извини, я ошибался, я ее остановлю», я бы осталась. Но он остался там, с ней. А я лежала в темноте, слушала, как они разговаривают и смеются, будто меня нет. Утром я собрала вещи. Он побледнел: «Что ты делаешь?» Я: «Я ухожу». Он: «Нельзя так! Это перебор!» Я грустно улыбнулась: «Перебор — когда я молчала. Когда меня унижали на твоих глазах. Когда ты не защитил». Он попытался удержать: «Она просто такая… не принимай близко». Я сказала главное: «Я ухожу не из-за нее. Я ухожу из-за тебя. Ты позволил этому случиться». Я взяла чемодан, закрыла дверь — и не почувствовала боль, а свободу. Потому что если женщина боится в собственном доме — она не живет, она выживает. А я хочу жить, а не выживать. И теперь, впервые в жизни, выбрала себя.

Мне двадцать девять, и всегда я думала, что брак это дом, как тихая квартира в старой Москве после январской

Įdomybės

0858

Предложение мужа пригласить его мать на семейный ужин стало началом моего ухода из собственного дома той же ночью. Я никогда не устраивала скандалов, всегда сдерживалась и старалась быть терпеливой — даже когда было больно, даже когда понимала, что что-то не так. Но в тот вечер всё изменилось: одна случайно услышанная фраза перевернула мою жизнь, показала истинную картину наших отношений и заставила меня выбрать себя.

Русский муж предложил позвать свою мать на ужин. Я не знала, что покину свой дом той же ночью.

Įdomybės

019

– Папа, больше к нам не приходи! Когда ты уходишь, мама всегда плачет до самого утра. Я сплю, просыпаюсь, а она — всё плачет и плачет. Спрашиваю: “Мама, ты из-за папы плачешь?” — А она говорит, что у неё просто насморк, но я ведь уже большая и знаю: от насморка голос не дрожит от слёз. Папа с Олей сидели за столиком в московском кафе: папа помешивает остывшую кофе в малюсенькой чашке, а Оля и не притронулась к красивейшему мороженому с вишенкой и шоколадом. Любая шестилетняя девочка бы не устояла — только не Оля, она решила поговорить с папой по-взрослому. Папа молчал, а потом спросил: “Что же нам делать, дочка? Не встречаться совсем? Как я так проживу?..” Оля морщит носик — такой же, как у мамы — и отвечает: “Нет, папа. Я тоже не смогу без тебя. Давай ты маме позвонишь и скажешь, что каждую пятницу будешь забирать меня из садика. А если захочешь маму увидеть, я тебе фотографии буду показывать!” Папа кивает: “Договорились, доча!” Оля облегчённо вздыхает, наконец пробует мороженое, но разговор продолжается — нужно сказать главное. С нарядными “усами” из мороженого она вдруг становится серьёзной: “Мне кажется, тебе жениться пора… Ты ведь не очень старый еще!” Папа смеётся: “Ну, совсем не очень…” Оля быстро добавляет: “Вот мамин начальник — дядя Серёжа — два раза приходил в гости, и он уже лысеет…” И тут понимает, что выдала мамину тайну: папа напрягается, переспросил: “Серёжа? Какой такой Серёжа?” Оля путается: “Наверное, начальник. Он и торт принес, и цветы для мамы…” Папа долго молчит — видно, принимает важное решение. Оля ждёт. В конце концов папа поднимает голову и говорит глухим трагическим голосом: “Пойдём, дочь, я отведу тебя домой. С мамой поговорю.” Оля не спрашивает, о чём будет разговор: чувствует — это важно, быстро доедает мороженое и говорит: “Я готова!” Домой они почти бегут, папа держит Олю за руку, она за ним летит, как флажок. На седьмой этаж поднимаются пешком — Оля подбадривает: “Ну? Чего стоим? У нас ведь всего седьмой этаж!” На пороге папа сразу с главного: “Какой ещё Серёжа? Я люблю тебя. У нас есть Оля!” Папа обнимает и маму, а Оля — обоих. Взрослые целуются… Вот так маленькая девочка помогла двум глупым взрослым осознать, что любовь и семья важнее гордости и обид. Пишите в комментариях ваши мысли! Ставьте лайки!

Ты, папа, больше к нам не приходи! Потому что, когда ты уходишь, мама всегда плачет. И плачет до самого утра.

Įdomybės

075

Племянник ближе мужу, чем собственный сын

Забери его уже навсегда! Зачем эти церемонии? раздражённо бросает Варвара. Ты забыла спросить, что мне делать!

Įdomybės

0621

Мне 27 лет, и я живу в доме, где постоянно вынуждена извиняться просто за то, что существую. А страшнее всего то, что мой муж называет это “нормальным”.

Мне двадцать семь лет, и я живу в квартире, где каждый день извиняюсь за то, что существую.

Įdomybės

0202

Однажды, когда я была во второй раз беременна, в дверь постучала девушка с ребёнком.

Когда я обнаружила, что снова в ожидании ребёнка, в дверь постучала молодая женщина с крошкой на руках.