NewsControl

Я родилась в простой, тёплой и необыкновенно тихой семье в небольшом селе под Свердловской равниной.

День рождения свекрови — 1 января: нежданная новость, проницательность Марии, долгожданная внучка и удивительный семейный подарок, который навсегда изменил нашу жизнь

Моя свекровь отмечает день рождения первого января. Мы всей семьёй поехали к ней в гости, когда вдруг

Įdomybės

028

Возвращение домой: История Виктора Петровича, старика, вынужденного покинуть свою квартиру ради семьи, которого предала дочь, но благодаря заботе соседа-юриста и верному псу Барсику он сумел вернуть право на своё жильё, обрёл нового друга Валентину и обрел счастье в доме с чистым воздухом и добрыми людьми

Я очень хочу домой, сынок Виктор Петрович вышел на балкон своей московской квартиры, осторожно закурил

Įdomybės

099

Дедушка, смотри! — Лиля прижалась носом к окну. — Собачка!

Дедушка, смотри! Варвара прижалась носом к окну. Собачка! За калиткой бросалась дворняжка. Чёрная, грязная

Įdomybės

054

Чудо судьбы: как Виктория обрела сына у ворот детского дома, а спустя двенадцать лет бездетного ожидания стала мамой дважды, найдя полное семейное счастье вместе с Михаилом и их маленькой Полиной

Ты знаешь, вчера был день, который навсегда останется в памяти у нашей Вики. Я говорю тебе честно, она

Įdomybės

— А ты не должна садиться за стол. Твоя задача — обслуживать нас! — строго сказала моя свекровь. Я стояла у плиты в утренней тишине кухни — в мятой пижаме, с волосами наспех собранными в хвост. Пахло горячими тостами и крепким кофе. На табуретке возле стола сидела моя семилетняя дочь — уткнулась в альбом и старательно выводила цветные завитки фломастерами. — Опять твои эти диетические хлебцы делаешь? — раздался голос у меня за спиной. Я вздрогнула. В дверях стояла свекровь — с каменным лицом и властным, не терпящим возражений голосом. В халате, волосы собраны в тугой пучок, губы сжаты. — Вчера я на обед ела то, что подвернулось! — продолжила она, хлопнув полотенцем по столу. — Никакой суп, никакой нормальной еды. Яйца, можешь приготовить по-человечески? А не эти твои… современные выдумки! Я выключила плиту и открыла холодильник. В груди закрутилась тугая спираль злости, но я сдержалась. Не при ребёнке. И не на территории, где каждый сантиметр как будто твердит: «Ты тут временно». — Сейчас всё будет, — напряжённо ответила я, отвернувшись, чтобы она не заметила, как у меня дрожит голос. Дочь не выпускала фломастеры из рук, но краем глаза следила за бабушкой — тихо, настороженно. «Поживём у моей мамы» Когда муж предложил переселиться к его матери, звучало вроде бы разумно. — Поживём у неё — всего пару месяцев. Так рядом с работой, и скоро одобрят ипотеку. Она не против. Я задумалась. Не потому, что у нас конфликт со свекровью. Нет. Мы держались вежливо друг с другом. Но я знала одно: две взрослые женщины на одной кухне — это минное поле. А свекровь — человек с маниакальной страстью к порядку, контролю и моральным оценкам. Выбора не было. Старую квартиру продали быстро, новую ещё оформляли. Так что мы втроём — я, муж, дочь — переселились в двухкомнатную квартиру свекрови. «Временно.» Контроль стал ежедневным Первые дни прошли спокойно. Свекровь была подчеркнуто любезна, даже поставила для ребёнка отдельный стул и угостила пирогом. Но на третий день появились «правила». — В моём доме есть порядок — заявила она за завтраком. — Встаём в восемь. Обувь — только в тумбу. Продукты обговариваем. И телевизор потише, я плохо переношу шум. Муж отмахнулся и улыбнулся: — Мама, мы ненадолго. Потерпим. Я молча кивнула. Но слово «потерпим» начало звучать, как наказание. Я стала исчезать Прошла неделя. Потом ещё одна. Режим становился всё строже. Свекровь убрала детские рисунки с стола: — Мешают. Сняла мою клетчатую скатерть: — Непрактично. Мои хлопья пропали с полки: — Давно лежат, наверное, испортились. Шампуни мои «переставила»: — Не путались под ногами. Я чувствовала себя не гостем, а человеком без голоса и права на мнение. Моя еда — «неправильная». Мои привычки — «ненужные». Дитя моё — «слишком шумное». А муж всегда одно и то же: — Потерпи. Это мамина квартира. Она всегда такая. Я… день за днём теряла себя. Всё меньше оставалось той женщины, что была когда-то спокойной и уверенной. Теперь — только подстраиваться и терпеть. Жизнь по чужим правилам Каждое утро я вставала в шесть — занять ванную первой, сварить кашу, собрать ребёнка… чтобы не оказаться под гневом свекрови. Вечером готовила две ужина. Один — для нас. Второй — «по стандарту» для неё. Без лука. Потом с луком. Потом только в её кастрюле. Потом только на её сковороде. — Я немного прошу — говорила она обиженно. — По-человечески. Как положено. День, когда унижение стало публичным Однажды утром, только умылась и включила чайник — свекровь вошла на кухню, будто так и должно быть. — Сегодня придут мои подруги. В два часа. Ты дома, вот и накроешь стол. Огурчики, салатик, что-нибудь к чаю — просто так. «Просто так» у неё — это стол как на праздник. — А… я не знала. Продукты… — Купишь. Я тебе список составила. Ничего сложного. Я оделась и пошла в магазин. Купила всё: курицу, картошку, укроп, яблоки для пирога, печенье… Вернулась. Без остановки готовила. К двум всё было накрыто: стол сервирован, курица пропеклась, салат свежий, пирог — румяный. Пришли три пенсионерки — аккуратные, с локонами и духами из прошлого. И с первой минуты поняла — я не «гость», я «обслуживающий». — Иди-иди… садись рядом с нами, — мило улыбнулась свекровь. — Чтобы нам подавать. — Подавать? — переспросила я. — Что тут такого? Мы пожилые. Для тебя это не трудно. И вот опять: с подносом, ложками, хлебом. «Подай чайку.» «Сахарок.» «Салат закончился.» — Курица суховата, — ворчит одна. — Пирог подгорел, — добавляет вторая. Я стискивала зубы. Улыбалась. Собирала посуду. Разливала чай. Никто не спросил — хочу ли я сесть. Или хотя бы передохнуть. — Как хорошо, когда в доме молодая хозяйка! — сказала свекровь с фальшивой теплотой. — Всё держится на ней! И тогда… внутри что-то сломалось. Вечером я сказала правду Когда гости ушли, я помыла всю посуду, убрала остатки, перестирала скатерть. Потом села на край дивана с пустой чашкой в руке. На улице темнело. Дитя спало, свернувшись клубком. Муж был рядом — уткнулся в телефон. — Послушай… — сказала я тихо, но твёрдо. — Я больше не могу. Он поднял глаза, удивлённо. — Мы живём как чужие. Я как обслуживающая. А ты… ты видишь это? Он не ответил. — Это не дом. Это жизнь, в которой я постоянно подстраиваюсь и молчу. Я в этом с ребёнком. Не хочу терпеть ещё месяцы. Надоело быть удобной и незаметной. Он медленно кивнул. — Я понял… Прости, что не замечал раньше. Будем искать квартиру. Снимем хоть что-нибудь… Лишь бы своё. И мы начали поиски той же ночью. Наш дом — пусть маленький Квартира была тесная. Хозяин оставил старую мебель. Линолеум скрипел. Но как только я переступила порог… почувствовала облегчение. Вернула себе голос. — Вот мы дома, — вздохнул муж и поставил сумки. Свекровь промолчала. Даже не попыталась нас удержать. Я не знала — обиделась или просто поняла, что перегнула. Прошла неделя. Утро началось с музыки. Доча рисовала на полу. Муж варил кофе. Я смотрела на всё это и улыбалась. Без стресса. Без спешки. Без «потерпи». — Спасибо тебе — сказал он как-то утром, обняв меня. — Что не промолчала. Я посмотрела ему в глаза: — Спасибо, что услышал. Теперь наша жизнь не идеальна. Но это наш дом. С нашими правилами. С нашим шумом. С нашей жизнью. И это по-настоящему. ❓А ты — если бы оказался на месте этой женщины, выдержал бы «немного», или ушёл бы уже через неделю?

А тебе незачем садиться за стол. Ты должна нам подавать! заявила моя тёща. Я стоял у плиты, в утренней

Įdomybės

Когда я вышла из автобуса, увидела свою маму, сидящую на асфальте и просящую милостыню. Мы с мужем были потрясены. Никто об этом не знал. Мне 43 года, маме 67. Мы живём в одном городе, но на разных концах. Как и многие пожилые люди, моя мама нуждается в постоянном присмотре, но переехать ко мне не может только по одной причине — у неё четыре кошки и три собаки в квартире. Она также подкармливает всех бездомных животных во дворе. Каждый рубль, который я ей даю, она тратит на лекарства и корм для животных. Я сама приношу ей все необходимое, потому что знаю — она не потратит деньги ни на еду, ни на своё здоровье. Недавно мы с мужем возвращались от друзей, оставили у них машину и поехали домой на автобусе. Представьте мой шок, когда я увидела маму, сидящую на тротуаре и просящую деньги. Я просто не знала, что думать. Муж тоже был потрясён — он же знал, что я выделяю маме деньги из нашего семейного бюджета. Логично было спросить, на что же уходят эти деньги? Оказалось, мама собирает милостыню для своих кошек и собак: на корм и прививки для них. Всё это очень печально, но подумайте сами — что бы вы испытали, увидев свою мать в таком положении? Что бы сказали друзья, родные, знакомые? Конечно, они подумают, что я — недостойная дочь, забывшая о матери и бросившая её. Теперь я ищу маму по всем улицам — знаю, что даже после моих криков и уговоров она не перестала это делать, просто теперь прячется от меня лучше.

Когда я вышел из автобуса, я увидел свою маму, сидящую на земле и просящую милостыню. Я остолбенел, а

Įdomybės

047

«Прости меня, сынок… сегодня нет ужина», — закричала мама… Это услышал миллионер — Мама, я очень хочу есть. Ольга сжала губы, чтобы они не дрожали. Женя был всего лишь четырёхлетним мальчиком, но его живот уже выучил язык, которому ни один ребёнок не должен учиться: то голодное чувство, которое не могут утешить никакие обещания. Она гладила сына по голове, держа в другой руке лёгкий пакет с пустыми пластиковыми бутылками, собранными за день. — Скоро покушаем, мой хороший, — прошептала она. Но ложь резала горло. Она врала слишком часто в ту неделю — не по привычке, а чтобы выжить. Сказать ребёнку правду было всё равно, что кинуть его на пол без матраса. В магазине сияли новогодние гирлянды, звучала весёлая музыка, вокруг толпились люди с набитыми тележками. Пахло свежим хлебом и корицей — для Ольги это был запах богатства. Москва выглядела праздничной, словно нарядилась в наряд, а она шла в поношенных ботинках, чтобы Женя не заметил её страха. Женя остановился у горы сладких булочек в блестящей обёртке. — Мы купим одну в этом году? Как прошлый раз с бабушкой… Прошлый раз… Ольга ощутила удар в груди. Тогда мама была жива. Тогда у неё была постоянная работа уборщицей, и пусть ничего не было, хотя бы был ужин. Хотя бы была крыша, которая не покрывалась инеем внутри, как машина, в которой они спали уже две недели. — Нет, мой хороший… не в этом году. — Почему? Потому что жизнь может разрушиться без предупреждения. Потому что жар сына весит больше любой смены. Потому что начальник выгоняет за один пропуск, даже если у тебя в это время ребёнок в больнице с температурой. Потому что за квартиру надо платить, еда не ждет, да и боль — тоже. Ольга сглотнула и попыталась улыбнуться. — Сегодня мы сделаем другое. Поможешь мне сдать бутылки? Они шли по рядам, где всё словно говорило «да» и «но не для вас». Соки, печенье, шоколад, игрушки. Женя смотрел на всё с большими глазами. — Можно мне сегодня сок? — Нет, мой хороший. — А печенье? Шоколадное… — Нет. — Хотя бы простое…? Ольга ответила строже, чем хотела, и тут же увидела, как лицо Жени потухло, словно погас маленький огонёк. Сердце её вновь разбилось. Сколько раз оно может разбиться, прежде чем исчезнет совсем? Они дошли до автомата. Ольга медленно вставляла бутылки. Десять штук — десять маленьких надежд. Аппарат выдал квитанцию. Двадцать пять рублей. Ольга смотрела на неё, как на издевку. Двадцать пять — в канун Нового года. Женя с надеждой вцепился в мамину руку. — Сейчас мы купим еду? Я так хочу кушать. Ольга почувствовала, что сдается. До этого момента она держалась, но взгляд сына, полный веры, разрушил её сопротивление. Больше она не могла врать. Не в этот вечер. Она повела его к овощному отделу. Яблоки сияли, апельсины были идеальными, помидоры — как драгоценности. Среди чужого богатства Ольга опустилась на колени перед сыном и взяла его за руки. — Женя… Мама должна сказать тебе очень трудную вещь. — Что случилось, мам? Ты почему плачешь? Ольга и не заметила, что плачет. Слезы текли сами, будто тело понимало раньше неё — больше нельзя терпеть. — Сынок… прости меня. В этом году… ужина не будет. Женя нахмурился, не понимая. — Мы не поедим? — У нас нет денег, милый. Нет дома. Мы спим в машине… и мама потеряла работу. Женя смотрел на продукты, словно мир обманул его. — Но… тут же есть еда. — Да, но не для нас. И тогда Женя заплакал. Не громко, а той тихой болью, что ранит сильнее любого крика. Маленькие плечи дрожали. Ольга обняла его крепче, словно в её объятиях могла случиться чудо. — Прости… прости, что не могу дать тебе больше. — Извините, женщина, — раздался голос. Ольга подняла глаза. Охранник смотрел осуждающе, будто бедность пачкает пол. — Если вы ничего не покупаете, идите. Вы мешаете другим. Ольга торопливо вытерла лицо. — Мы уже уходим… — Нет, они со мной. Сзади раздался твёрдый, спокойный голос. Ольга увидела высокого мужчину в дорогом костюме, с седеющими висками. Его тележка была пуста, а взгляд — значительным. Он посмотрел на охранника с такой уверенностью, что тот сразу отступил. — Это моя семья. Я пришёл за ними, чтобы вместе делать покупки. Охранник растерялся, оглядел поношенную одежду женщины, выторопанно проглотил подозрение. — Хорошо, простите, — буркнул он и ушёл. Ольга осталась стоять, не зная — благодарить или убегать. — Я не знаю, кто вы, — сказала она, — и нам этого не нужно… — Нужно, — мягко ответил мужчина. Его взгляд был честным. — Я услышал вас. Никто не должен голодать в Новый год. Особенно ребёнок. Он нагнулся к Жене с доброй улыбкой. — Привет. Меня зовут Сергей. Женя спрятался за мамой, но взглянул из‑под её руки. — Как тебя зовут? Тишина. Сергей не настаивал. Лишь спросил: — Скажи, если бы ты мог выбрать любой ужин на свете — что бы хотел сегодня? Женя пожал плечами, посмотрел на маму, но в глазах мужчины не было ни жалости, ни издёвки, ни неприятного любопытства. Там была простая человечность. — Можешь ответить, — шепнула мама. — Котлеты… с пюре,— выдохнул Женя. Сергей кивнул, будто получил важнейший заказ. — Отлично. И мой любимый ужин — такой. Пойдём поможешь мне. Он пошёл к тележке. Ольга шагнула за ним со страхом, ожидая подвоха, унижения, условий, но их не было. Сергей накидывал мясо, картошку, сухари, овощи, соки, фрукты. Всё, к чему Женя протягивал руку, он добавлял без раздумья, без вздохов. На кассе Сергей расплатился, как за чашку кофе. Сумма была больше её двух недель зарплаты. — Мы не можем это принять, — выдавила Ольга дрожащим голосом. Он посмотрел серьёзно: — То, что вы сказали сыну… никто не должен говорить такое. Позвольте мне помочь. Пожалуйста. На парковке Ольга прошла к старой «Ладе», которая была их домом. Машина выглядела жалко рядом с чёрным Mercedes. Сергей всё понял с одного взгляда: одежда, плед, детская сумка. — А после… куда вы? — спросил он. Ольга молчала. — Никуда. Мы спим тут. Сергей поставил пакеты, провёл рукой по волосам, будто тяжесть момента придавила его. — У меня есть гостиница с рестораном. Она открыта сегодня ночью. Поужинайте со мной. А потом… решим. Но сегодня вы не останетесь в машине. Он дал визитку: «Гостиница Император». Ольга держала бумажку, будто она обжигает. Женя дёрнул её за рукав: — Пойдём, мам. Мы будем есть котлеты! Ольга посмотрела на сына, на машину, на визитку. У неё не было другого выхода. И с этим согласием она открывала дверь, которая могла как спасти, так и разрушить, если бы все оказалось иллюзией. В ресторане было как в другом мире: белые скатерти, мягкий свет, музыка, живые цветы. Женя не отпускал мамину руку. Ольга, в старых одеждах, казалась себе гостьей, хотя никто не смотрел с осуждением. — Это мои гости, — сказал Сергей официанту. — Заказывайте, что хотите. Женя сначала ел осторожно, словно боялся, что тарелку отнимут. Потом — быстрее, с той старой жадной голодной энергией, что не уходит за одну ночь. Ольга смотрела и сжимала горло: для сына это был «самый вкусный ужин», а для неё — трагедия, спрятанная за улыбкой. Сергей не спрашивал сразу, говорил про простые вещи, расспрашивал о динозаврах. Женя вытащил из кармана маленькую, поцарапанную пластмассовую игрушку — Тираннозавра. — Это Рекс, — сказал сын гордо. — Он меня защищает ночью. Сергей посмотрел с тихой грустью. — Тираннозавры сильные, — ответил он. Позже, когда Женя был уже в шоколадном пятне за десертом, Сергей спросил аккуратно: — Ольга, как вы оказались здесь? И Ольга рассказала свою историю: умершая мать, потерянная работа, больница, долг, папа, ушедший, когда сын был маленьким, и больше не возвращался. Сергей слушал, не перебивая, будто каждый её рассказ подтверждал что‑то важное. — В гостиницу требуется уборщица, — наконец сказал он. — Официально. С жильём для сотрудников. Квартиры маленькие, но уютные. Ольга посмотрела с подозрением — потому что надежда пугает. — Почему вы это делаете? — Мне нужны работники, — ответил Сергей, а потом тише: — и потому что ни один ребёнок не должен жить в машине. На следующий день Ольга пришла опять. Менеджер провёл обычное собеседование, всё было по-честному. Через три дня Ольга с Женей впервые вошли в квартиру с настоящими окнами. Женя носился по комнатам, будто на другой планете. — Это наше, мам? Правда? — Правда, сынок… теперь наше. Первую ночь Женя спал в кровати, но часто просыпался заплаканный, проверяя, дома ли мама. Ольга обнаружила, что сын прячет под подушкой печенье — на случай, если голод вернётся. Так она поняла: бедность не исчезает, сменив квартиру. Она остаётся внутри, как фон. Сергей иногда появлялся снова. Приносил книги, честно говорил с Женей, играл с ним в парке. Однажды — на день рождения — принёс огромный торт-динозавр. Женя загадал желание вслух: — Я хочу, чтобы дядя Серёжа остался навсегда. Чтобы не уходил. Сергей опустился рядом, глаза его были на мокром месте. — Я постараюсь — чтобы так и было. Проблема пришла из‑за слухов в доме… и дошла до того, кому не надо было знать. Реальный отец, Виктор, появился в холле гостиницы — с запахом алкоголя и лживой улыбкой. — Я пришёл за сыном, — заявил он. — Это моё право. Ольга замерла. Сергей стоял перед ней, как щит. Виктор кричал, угрожал, обещал суды — и подал: пришли бумаги, требовали встреч, совместную опеку. В документах Ольга была «женщина в сомнительных обстоятельствах», Сергей — «работодатель, влияющий на ребёнка». Всё выглядело красиво, но было ядом. Первая встреча под надзором — катастрофа. Женя не выпускал Сергея, Виктор тянул руки, мальчик кричал. В ту ночь — кошмары. Женя плакал: его заберут, он не увидит маму, потеряет «папу Серёжу». — И я бы хотел быть твоим папой, — однажды на рассвете признался Сергей, садясь рядом. — Тогда… почему нельзя? Ответа не было, только решение. Адвокат объяснил: если быть официально семьёй, Сергей может подать на усыновление. Матери будет легче сохранить ребёнка. Ольга страшно боялась, но правда зрела давно: Сергей не оставался из жалости. Он остался, потому что любил. — Это не обман, — шептал он вечером. — Я полюбил тебя, когда увидел, как ты любишь сына. И полюбил его… потому что невозможно не полюбить. Ольга, которая много лет боялась мечтать, сказала «да» — со слезами не отчаяния, а облегчения. Свадьба была простая. В ЗАГСе. Свидетель — менеджер, Оля с Женькой — в костюмах, сын нес кольца серьёзно. — Теперь мы настоящая семья! — закричал Женя, когда их объявили мужем и женой, и все смеялись сквозь слёзы. На суде Виктор выступал, притворяясь жертвой. Сергей рассказал о том самом новогоднем вечере — как Ольга уговаривала сына простить за отсутствие ужина, и как он не смог пройти мимо. Ольга поведала про годы исчезновения и молчания Виктора. Судья изучил бумаги, медицинские справки, где Виктор не появлялся, отзывы из детсада, видео — как вместе завтракают, смеются, читают сказки. Потом попросил поговорить с Женькой лично. Ольга чуть не упала в обморок. В суде мальчику дали сок и печенье. Женя ответил самым чистым детским словом: — Раньше мы жили в машине, это было плохо. Сейчас у меня есть комната, мы кушаем, мама смеётся. — Кто твой папа? — спросил судья. Женя не колебался. — Серёжа. А тот другой… не знаю его. Он делает маму печальной. А я не хочу, чтобы мама плакала. Решение судьи застыло, как мгновение. Полная опека у Ольги. Встречи с Виктором — только если хочет ребёнок и только немного. Сергею разрешено начать официальную процедуру усыновления. Виктор ушёл злой, крича угрозы, что утонули в пустоте холла. Он больше не появился. Не звонил, не писал, не требовал. Ему не нужен был сын. Ему нужно было влияние, выгоды, деньги. Когда он не получил этого — пропал. На ступеньках суда Женя стоял между двумя родителями — в объятиях, где не было страха. — Значит, можно с вами остаться навсегда? — спросил сын. — Навсегда, — ответили оба. Через несколько месяцев пришёл официальный документ — с печатями, которые подтверждали то, что сердце знало давно: Женя Иванов Сергеевич. Сергей вставил его в рамку и повесил как медаль на стену — за самую важную битву. Квартиру сменили на дом с садом. Женя выбрал комнату, поставил Рекса на почётное место, но иногда всё равно носил его «на всякий случай». Не потому что сомневался — просто не ушёл полностью тот, прежний мальчик: слишком долго безопасность казалась фантазией. Однажды в субботу Сергей предложил зайти в тот же магазин. Тот самый — где была та фраза в Новый год. Они вошли, держась за руки. Женя прыгал посередине, болтал без умолку. Выбирал апельсины, яблоки и хлопья с динозавром на коробке. Ольга смотрела на него — и понимала, что то, что раньше казалось невероятным, теперь стало возможным: спокойствие. В отделе фруктов Женя остановился в том самом месте, где она когда-то рыдала на коленях. Он взял яблоко, аккуратно положил в тележку и сказал гордо: — Для нашего дома! Ольга быстро моргнула, сдерживая слёзы. Сергей сжал ей руку. Они ничего не сказали — потому что иногда самое важное лучше не говорить. А просто тихо вдохнуть. Вечером они втроём ужинали дома. Женя шутил про сад, Сергей подыгрывал, а Ольга смеялась тем самым сердечным смехом, который рождается, когда больше не защищаешься. Потом, как всегда, Сергей читал сказки. Три. Женя заснул на второй, с Рексом прижатым к груди. Ольга некоторое время стояла в дверях. Гадала о женщине, которой была раньше: той, что просила прощения за отсутствие ужина, той, что спала в чужой машине, той, что считала — жизнь это просто выживание. И понимала то, что не пишут ни в бумагах, ни в решениях суда: иногда, в самый тёмный миг, поступок доброты запускает череду чудес. Не кино-чудес. Настоящих. Работы. Крыши над головой. Свежего хлеба. Сказок на ночь. Протянутой руки. И главное — ребёнка, которому больше не страшно и не голодно, потому что наконец‑то у него есть то, чего он всегда заслуживал: семья, которая не уйдёт.

«Прости меня, сынок, сегодня ужина не будет!» крикнула мама Миллионер услышал. Мамочка Я хочу кушать.

Įdomybės

0760

«Ты глянь, какая несносная стала твоя жена! Поставь её на место и объясни, как должна себя вести!» — наставляла свекровь Максима накануне шумного новоселья, где Марина, вместо долгожданного семейного вечера, оказалась не заметной хозяйкой, а бесплатной официанткой для гостей и любимой «поддержкой» для свекрови.

Твоя супруга совсем перестала понимать свое место, поучала меня мама. Олечка, у меня же завтра новоселье!