Я всегда думал, что контролирую свою жизнь: стабильная работа, собственный дом в Подмосковье, браку больше десяти лет, соседи, которых знаю с детства. Никто — даже она — не знал о моей двойной жизни.
Уже давно у меня были интрижки на стороне. Я сам принижал их значение, убеждая себя, что если возвращаюсь домой, никто не пострадал. Я никогда не чувствовал угрозы раскрытия. Никогда не испытывал настоящей вины. Жил с тем ложным спокойствием человека, который думает, что умеет играть — и не проигрывать.
Моя жена, напротив, была спокойной и тихой женщиной. Ее жизнь шла по расписанию: четкий график, вежливое приветствие соседям, внешне простой и упорядоченный мир. Наш сосед по дачному участку был тем самым человеком, которого встречаешь каждый день: одалживаешь лопату, вместе выносишь мусор на контейнерную площадку, машешь рукой издалека. Я никогда не воспринимал его как угрозу. И не думал, что он вмешается туда, куда не стоит.
Я уходил, возвращался, ездил в командировки и был уверен: дом всегда остается прежним.
Все рухнуло в тот день, когда в нашем поселке произошла серия краж. Управляющая компания попросила пересмотреть записи с камер. Из любопытства я решил посмотреть и наши. Я не искал ничего определенного — просто проверял, не попалось ли что подозрительное. Проматывал записи туда-сюда.
И вдруг увидел не то, что ожидал.
Жена заходит через гараж, когда меня нет. Через минуту — за ней заходит сосед. Не один раз. Не два. Снова и снова, по датам, по времени — четкий узор.
Я не мог оторваться.
Пока я думал, что держу всё под контролем, она тоже жила своей двойной жизнью. Только теперь боль, которую я испытал, невозможно описать. Это была не та боль, что я чувствовал, когда потерял отца — не та, глубокая и скорбная. Это было другое.
Это был стыд.
Унижение.
Казалось, мое достоинство навсегда осталось в тех видеозаписях.
Я предъявил ей факты: даты, ролики, часы. Она не отрицала. Сказала, что всё началось в тот период, когда я стал эмоционально далёким, что ей было одиноко, что всё закрутилось само собой. Она не сразу попросила прощения. Она просила не судить.
И тут я осознал самую горькую иронию:
я не имел морального права её судить.
Я ведь тоже изменял.
Я ведь тоже лгал.
Но боль от этого меньше не стала.
Хуже всего было не предательство.
Хуже было понять, что пока я думал — это моя игра, — мы вдвоём жили одной и той же ложью, под одной крышей, с одинаковой наглостью.
Я считал себя сильным — умело скрывал свое.
А оказался наивным.
Ранено было мое эго.
Ранена была моя уверенность.
Ранено было то, что я оказался последним, кто узнал, что происходит у него дома.
Я не знаю, что будет с нашим браком дальше. Я пишу это не чтобы оправдаться или обвинить её. Просто знаю: бывают раны, не похожие ни на какие прежде.
Должен ли я простить?
Она понятия не имеет, что я тоже изменял ей. Я всегда считал, что держу свою жизнь под контролем. Надёжная работа, собственная квартира в Москве
Варюша, ты зачем майонез в салат оливье такой купила, из ближайшего магазина? Я же говорила бери “
Дневная кукушка перекуковала Да она просто измывается надо мной! Софья вспыхнула. Юра, иди сюда!
Дневная кукушка перекуковала Да она просто измывается надо мной! Софья вспыхнула. Юра, иди сюда!
Ваня, пора бы уже тебе взрослеть, сказала как-то Мария мужу. Реакция его была такая, что у неё аж чай
Тридцать лет Мария провела в тишине. Муж что скажет она только головой кивнёт. Свекровь приедет самовар
Слушай, ну ты чего, соседка! Не прижимайся, парочку огурцов пожалела? У тебя же этих огурцов хоть завод
Почему ты использовала этот дешевый майонез для «Оливье»? Я ведь говорила, бери «Провансаль», он жирнее
28 марта 2023 года Опять эта тишина в квартире… Пытаюсь набрать его номер «абонент вне зоны доступа».
