NewsControl

«Кому ты, девчонка, принадлежишь? — Давай-ка я тебя домой отнесу, обогреешься.» Подняла её на руки, принесла в дом, и тут же собрались все соседки — ведь новости по деревне разлетаются мигом. — Господи, Ганна, где ты её нашла? — И что теперь будешь делать? — Ты что, Ганна, ума лишилась? — Куда тебе ребёнка? Чем кормить-то будешь? Старая половица снова скрипнула — снова думаю, надо бы починить, да всё некогда. Села за стол, открыла свой старый дневник. Страницы пожелтели, как осенние листья, но чернила до сих пор хранят мои мысли. За окном метёт метель, берёза веткой стучит, будто просится ко мне в гости. — Чего это ты, берёзонька, загалдела? — говорю ей. — Потерпи немного, скоро весна придёт. Глупо, наверное, с деревом говорить, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После тех страшных лет осталась я вдовой — мой Степан погиб. Последнее его письмо храню до сих пор, жёлтое, истёртое на сгибах — сколько раз перечитывала! Писал, что скоро вернётся, что любит, что будем счастливо жить… А через неделю узнала правду. Детей Бог не дал, может, и к лучшему — тогда кормить было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал меня: — Не горюй, Ганна. Ты ещё молодая, замуж выйдешь. — Не пойду я больше замуж, — отвечала твёрдо. — Одного любила, хватит. В колхозе работала от зари до темна. Бригадир Петрович бывало кричит: — Ганна Васильевна, уж поздно, домой иди! — Успею, — отвечаю, — пока руки работают, душа не стареет. Хозяйство у меня было небольшое — коза Маня, упрямая, как и я. Пять кур — они меня лучше всякого петуха по утрам будили. Соседка Клавдия часто поддразнивала: — Ты, часом, не индюк? Почему твои куры раньше всех орут? Огород держала — картошка, морковь, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью — заготовки: солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы. Зимой банку откроешь — и лето будто вернулось. Тот день помню, как сейчас. Март выдался сырой, промозглый. С утра моросил дождь, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить надо. Валежника после зимы много, набрала целую охапку, иду домой мимо старого моста, слышу — кто-то плачет. Сначала думала, показалось, ветер шалит. Нет, ясно, по-детски кто-то всхлипывает. Спустилась под мост, гляжу — девочка сидит, вся грязная, платье мокрое, рваное, глаза испуганные. Увидела меня — затихла, дрожит вся, как осиновый лист. — Кому ты, малая? — спрашиваю тихонько. Молчит, глазами хлопает. Губы синие, руки красные, опухшие. — Замёрзла, совсем, — больше себе говорю. — Давай-ка домой понесу, согреешься. Подняла её на руки — лёгкая, как перышко. Закутала в свой платок, прижала к себе. А сама думаю — что за мать такая, что ребёнка под мостом оставила? В голове не укладывается. Хворост бросила — уже было не до него. Всю дорогу домой девочка молчала, только за шею меня держится. Принесла домой, а соседи тут как тут — слухи в деревне разлетаются быстро. Первая прибежала Клавдия: — Господи, Ганна, где ты её взяла? — Под мостом нашла, — говорю. — Видно, подкидыш. — Ой, горе-то какое… — всплеснула Клавдия. — А что ты теперь с ней делать будешь? — Как что? Оставлю у себя. — Ты что, Ганна, совсем с ума сошла? — это баба Мотря подошла. — Зачем тебе дитя? Чем кормить будешь? — Чем Бог даст, тем и прокормлю, — отрезала я. Растопила печку, воду нагрела. Девочка вся в синяках, худая — одни косточки. Скупала в тёплой воде, закутала в свой старый свитер — другого детского у меня не было. — Кушать хочешь? — спрашиваю. Кивает несмело. Налила борща, хлеб отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, не улица, домашняя она. — Как тебя зовут? Молчит. Может, боится, может, говорить не умеет. На ночь уложила в свою постель, сама на лавке. Ночью просыпалась — проверяла, как она. Спит, свернувшись калачиком, во сне всхлипывает. Утром пошла в сельсовет — о находке доложить. Председатель Иван Степанович руками развёл: — Не было заявлений о пропаже ребёнка. Может, из города кто подкинул… — А что делать теперь? — По закону — в детдом. Я сегодня же позвоню в район. У меня сердце защемило: — Подожди, Степанович. Дай время — может, родители объявятся. А пока пусть у меня поживёт. — Хорошо подумай, Ганна Васильевна… — Думать нечего. Уже решила. Назвала я её Машей — в честь своей мамы. Думала, может, родители появятся, но никто не пришёл. И слава Богу — я к ней всей душой привязалась. Сначала трудно было — совсем не говорила, только глазами искала что-то. По ночам с криком просыпалась, дрожала. Я её к себе прижимала, гладила по голове: — Ничего, доченька, ничего. Теперь всё хорошо будет. Из своих старых платьев сшила ей одежду. Красила в синий, зелёный, красный. Просто, да весело. Клавдия увидела — руками всплеснула: — Ой, Ганна, у тебя золотые руки! Думала, ты только лопатой махать умеешь. — Жизнь научит и шить, и в нянях быть, — отвечаю, хоть самой приятно, что похвалили. Но не все в деревне понимали. Особенно баба Мотря — увидит нас, крестится: — Не к добру это, Ганна. Подкидыш в дом — беду накликать. Мать негодная, вот и бросила. Яблоко от яблони… — Замолчи, Мотря! — перебила. — Не тебе чужие грехи судить. А девочка теперь моя, и точка. Председатель тоже хмурился: — Подумай, Ганна, может, лучше в детдом? Там и накормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там сирот и так много. Махнул рукой, но потом помогать стал — то молоко пришлёт, то крупы. Маша постепенно оттаяла. Сначала — слова по одному, потом целые предложения. Первый раз засмеялась — я тогда со стула упала, шторы вешала. Сижу, охаю, а она рассмеялась — звонко, по-детски. У меня от её смеха и боль прошла. Огород копать помогает. Дам ей маленькую тяпку — ходит, важничает. Больше по грядкам топчется, чем пропалывает. И я не ругаю — радуюсь, что жизнь в ней пробуждается. А потом беда пришла — Машенька слегла с жаром. Лежит, вся красная, в бреду. Я к фельдшеру Семёну Петровичу: — Ради Христа, помоги! А он руками разводит: — Какие лекарства? У меня на всю деревню три таблетки аспирина. Может, через неделю привезут. — Через неделю? — кричу. — А она до завтра не доживёт! Побежала в район, девять километров по грязи. Обувь изорвала, ноги в мозолях, но добралась. В больнице врач Алексей Михайлович посмотрел на меня: — Подождите. Принёс лекарства, объяснил, как давать: — Денег не надо, — сказал, — только выздоравливайте. Три дня не отходила от постели дочери. Шептала молитвы, что помнила, компрессы меняла. На четвёртый день жар спал, открыла глаза и тихо сказала: — Мама, пить хочу. Мама… В первый раз так назвала. Я рыдала — от радости и усталости. Она мне слёзы вытирает: — Мама, не плачь, болит? — Нет, — отвечаю, — не болит. Это я от счастья, доченька. После болезни — совсем другая стала, ласковая, разговорчивая. Потом и в школу пошла — учительница хвалила: — Такая способная девочка! Соседи привыкли, уже не шепчутся. Даже баба Мотря оттаяла — стала пирогами угощать, особенно Машу полюбила, когда та помогла ей печку растопить в лютый мороз. Жизнь шла. Маше стало девять, как впервые заговорила о мосте. Сидим вечером, я штопаю, она с куклой. — Мама, а помнишь, как ты меня нашла? — Помню, доченька. — А я что-то помню. Холодно было. Боялась. Какая-то женщина плакала, потом ушла. У меня всё упало внутри, но виду не подала. — Лица её не помню. Только синюю косынку. Она всё повторяла: «Прости меня, прости…» — Машенька… — Ты не переживай, мама, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь — я рада, что ты меня тогда нашла. Обняла я её крепко-крепко, комок в горле. Сколько думала — кто была та женщина в синей косынке, что заставило её оставить дочь? Может, сама голодала, может, муж пил… Всякое бывает. Не мне судить. После того стала Маша о прошлом расспрашивать. Я не скрывала, только старалась не ранить: — Знаешь, доченька, иногда люди оказываются в очень тяжёлых обстоятельствах… Может, твоя мама сильно страдала, когда решала. — А ты бы так смогла? — спрашивает, заглядывает в глаза. — Я — нет. Ты моё счастье. Годы мчались. Маша в школе была первая ученица. Бежит домой: — Мама, мама! Стих у доски прочитала, Мария Петровна сказала — у меня талант! Учительница Мария Петровна часто говорила: — Ганна Васильевна, надо Маше дальше учиться! У неё дар к языку, к литературе. Такие дети — редкость! — Где ж учиться, денег-то… — Я помогу, бесплатно. Грех зарывать талант. Стала Маша с Марией Петровной занятия брать. Вечером у нас сидели, книжки читали, я им чай с малиновым вареньем носила. В девятом классе Маша впервые влюбилась — в приезжего мальчика. Переживала, стихи писала. Я делала вид, что ничего не замечаю, душа болела — первое чувство всегда непростое. После школы Маша документы в педагогический подала. Я все деньги отдала, корову продала — жалко Зорьку, а что делать? — Не надо, мама, — протестует Маша. — Как же ты без коровы? — Проживу. Картошка есть, куры несутся. А тебе учиться надо. Когда пришёл конверт с поступлением — всё село радовалось. Даже председатель пришёл поздравить: — Молодец, Ганна! Выросла, выучила дочь. Теперь у нас студентка! До сих пор помню, как она уезжала. Стоим на остановке, обнимает меня, плачет: — Я буду писать, мама, каждую неделю! И приеду на каникулы. — Конечно, доченька, — отвечаю, а у самой сердце разрывается. Автобус уехал, а я стою, стою… Пришла Клавдия, приобняла: — Пойдём, Ганна. Дел дома много. — Знаешь, Клава, а я счастлива. У других дети — свои, а у меня — Богом данная. Слово держала — писала часто. Каждый конверт — праздник. Пишет о учёбе, о новых подругах, о городе. А между строк — тоска по дому. На втором курсе встретила Сергея — тоже студент, историк. В письмах — о нём украдкой. На каникулы привезла познакомить. Парень серьёзный, работящий. Помог перекрыть крышу, забор поставить. Уважать Машу видно — глаз не сводит. А когда на лето приезжала — вся деревня смотрела, какая красавица выросла. Баба Мотря, совсем старенькая, крестится: — Господи, а я против была, когда ты её взяла! Прости старую! Смотри, какое счастье выросло! Теперь Маша сама — учительница в городской школе. Своих деток учит, сама замужем за Сергеем, живут душа в душу. Внучку мне подарили — Ганну, в честь меня. Ганна — вылитая Маша, только смелее характером. Приезжают, так от неё покоя нет — всё ей интересно, всюду лезет. А я радуюсь — пусть шумит! Дом без детского смеха — как церковь без колоколов. Сижу, пишу в дневнике, за окном опять метель. Половица скрипит, берёза стучит. Но теперь тишина не давит. В ней — покой и благодарность: за каждый прожитый день, за каждую Машину улыбку, за судьбу, что тогда привела меня к старому мосту. На столе — фотография: Маша с Сергеем и маленькой Ганной. А рядом — тот самый платок, в котором я её тогда принесла. Храню, глажу иногда — и будто тепло тех дней возвращается. Вчера письмо пришло — Маша снова ждёт ребёнка. Мальчика. Имя уже выбрали — Степан, в честь моего мужа. Значит, род будет продолжаться, память храниться. А старый мост давно разобрали, новый — бетонный, крепкий. Хожу туда редко, но каждый раз останавливаюсь. Думаю — сколько может изменить один день, один случай, один детский плач в сырую мартовскую ночь… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы научить ценить близких. Но я верю — она готовит встречу с теми, кому мы нужнее всего. Не важна родная кровь — важно, что подсказывает сердце. А моё сердце тогда, под старым мостом, не ошиблось.

Опять скрипит пол старой избы думаю, уж пора бы и починить, да всё руки не доходят: то грядки, то куры

Įdomybės

024

Отдай ключ от нашей квартиры — история о том, как родительская забота, два миллиона на взнос и привычка заходить без звонка могут привести семью к разрыву, новостройке на Сиреневом бульваре и замене дверных замков

Мы с папой уже все решили, Ольга положила ладонь на руку сына. Продаём нашу дачу. Два миллиона рублей

Įdomybės

042

«Если не нравится — дверь там!»: Как Юля из Щёлковской тридцать лет молчала, терпела мужнину родню, но однажды выгнала всех незваных из своей трёхкомнатной квартиры и впервые выбрала себя

Не нравится? Можете уходить, заявила Мария незваным родственникам. Тридцать лет Мария прожила молча.

Įdomybės

023

Летние правила на даче: как Надежда Петровна, Виктор Семёнович и внуки Даня с Лерой учились жить вместе без ссор, телефонов за обедом и с уважением к свободе каждого

Правила на лето Когда пригородная электричка остановилась у маленькой платформы «Берёзки», Надежда Петровна

Įdomybės

013

Я же лучше знаю: семейная битва за здоровье дочери, упорство, ошибки и неожиданный аллерген в русской семье

Ну что ж это такое, вздохнул Михаил, опускаясь на колени перед дочкой, вглядываясь в бледные пятна на

Įdomybės

012

Моя сестра уехала в командировку, и на несколько дней я осталась с ее пятилетней дочкой. Все шло обычно — пока не наступил ужин: я приготовила говяжье рагу, поставила перед ней, а она просто смотрела на тарелку, будто ее не существовало. Когда я тихо спросила: «Ты почему не ешь?», она опустила глаза и прошептала: «Можно мне сегодня покушать?» Я улыбнулась, пытаясь ее успокоить: «Конечно, можно». В тот же миг она разрыдалась. Моя сестра, Маша, уехала в командировку на три дня ранним понедельником — с ноутбуком в одной руке и той усталой улыбкой, которую родители примеряют как второе лицо. Она даже не успела закончить напоминать мне про лимит мультфильмов и расписание сна, как ее пятилетняя дочь Катя вцепилась ей в ноги, стараясь не отпустить. Маша бережно ее отцепила, поцеловала в лоб и пообещала скоро вернуться. Дверь захлопнулась. Катя осталась стоять в коридоре, глядя на пустое место, где только что была мама. Не плакала, не ныла — просто замолчала, слишком тяжело для такого маленького ребенка. Я попыталась ее развеселить: мы строили шалаш из одеял, раскрашивали единорогов, дурачились на кухне под смешные мелодии, и Катя даже улыбнулась — той самой маленькой, старательной улыбкой. Но чем дальше — тем больше я замечала необычное. Катя просила разрешения буквально на все: не просто «Можно сока?», а «Можно тут посидеть?» или «Можно это потрогать?». Даже засмеяться позволяла себе только с моего разрешения. Я решила, что она просто скучает без мамы. Вечером я приготовила что-то особенно домашнее: ароматное говяжье рагу с картошкой и морковкой, — то, что создаёт уют одним своим запахом. Я наложила Кате небольшую порцию и села напротив. Она смотрела на еду как на нечто чужое и не двигалась. Через пару минут я спросила: «Ты почему не ешь?» Она опустила голову и тихо прошептала: «А мне сегодня можно кушать?» Я машинально улыбнулась, потому что не знала, что еще делать, наклонилась к ней и мягко сказала: «Конечно, можно — всегда». Тут же Катя зарыдала навзрыд. В этот момент я поняла — дело вовсе не в рагу. Я подбежала, обняла ее. Она дрожала и уткнулась мне в плечо как будто ждала разрешения даже на это. «Всё хорошо, — прошептала я, — Ты в безопасности, ты ничего плохого не сделала». Это только усилило её плач — слёзы были не про разлитый сок и сломанный карандаш, а совсем другие: слёзы страха и одиночества. Когда Катя немного успокоилась, я тихо спросила: «Почему ты подумала, что нельзя кушать?» Она долго не отвечала, а потом призналась: «Иногда… нельзя». В доме стало так тихо, что я услышала, как стучит моё сердце. «Что значит — нельзя?» — осторожно спросила я. Катя пожала плечами, но в глазах снова блеснули слезы: «Мама говорит, я много ем или я была плохой, или плакала — значит, я должна научиться». Что-то жгучее поднялось во мне. Не просто злость — отчаяние, когда понимаешь, что ребёнка учат выживать так, как никто и никогда не должен учиться. Я взяла себя в руки: «Катюш, еда — это не наказание и не награда. Ты всегда можешь кушать, когда голодна — это правило». Она взглянула на меня с недоверием, будто такие простые вещи ей не знакомы. Я набрала ложку рагу, протянула ей. Катя сначала ела осторожно, смотрела на меня между каждым кусочком, будто ждала, что я передумаю. Но потом плечи немного расслабились. И вдруг она прошептала: «Я весь день была голодная». После ужина я включила ей мультики, она свернулась клубочком на диване с одеялом, а потом заснула — рука лежала на животике, будто она боялась, что еда исчезнет. Поздно вечером, когда я её уложила, сидела в тёмной гостиной и смотрела на имя сестры, светящееся на экране телефона. Я хотела позвонить Маше и потребовать объяснений. Но не решилась. Боялась сделать хуже. На следующий день я рано встала, испекла толстые оладьи с черникой. Катя вошла в кухню, трёт глаза, увидела тарелку — и замерла. «Это мне?» — осторожно. «Тебе. И можно сколько захочешь». Первый кусочек она ела без улыбки — только непонимающе, будто боялась поверить, что это не подвох. Но потом прошептала: «Это мои самые любимые». В течение дня я следила: Катя вздрагивает, если я громко зову собаку, извиняется за любой пустяк. «Ты не рассердишься, если я не соберу пазл?» — спрашивает она. «Нет». И тогда она смотрит: «Ты всё равно меня любишь, если я ошибаюсь?» Я обняла её: «Да, всегда». Вечером среду Маша вернулась. Катя побежала к ней, обняла — но осторожно, как будто пробует воду, а не бросается с радостью. Маша поблагодарила меня: «Катя сейчас уж совсем капризная стала, уж наверное скучала», — с улыбкой, в животе у меня все завязалось. Когда Катя ушла в ванную, я тихо сказала: «Маша… давай поговорим?» Она устало вздохнула: «О чем?» Я держала голос: «Катя вчера спросила, можно ли ей поесть. Сказала, что иногда нельзя». Маша напряглась: «Она так сказала?» «Да. И совсем не шутила. Плакала – как будто испугалась». Маша отвела взгляд: «Она просто очень чувствительная. Детям нужны границы». «Это не граница, — сказала я дрожащим голосом. — Это страх». Её глаза блеснули: «Ты не мама». Может, и так. Но сделать вид, будто ничего не слышала, я не могла. В ту ночь я долго сидела в машине, вспоминая вопрос Кати — разрешение на то, что для ребенка должно быть всегда, и то, как она спала, крепко держа руку на животе. И я поняла: Самое страшное бывает не синяками, видимыми глазу. Самое страшное — это правила, которые ребёнок верит всем сердцем, даже не думая их оспорить. А если бы вы были на моём месте, что бы вы сделали дальше? Поговорили бы с сестрой снова, позвонили бы кому-то за помощью или попытались бы разобраться, сохраняя доверие Кати? Поделитесь своим мнением — я и сама до сих пор не могу найти правильное решение.

Моя сестра уехала в командировку, и на несколько дней я стал главным по уходу за своей пятилетней племянницей

Įdomybės

049

Свекровь пригласила нас переехать в её трёшку — но с условием: «Моя комната — не трогать, вещи не трогать, я буду приезжать когда захочу!» Спасибо, но жить в жилье со всеми её правилами мы не будем

Дневник Кристины … Сегодня вновь столкнулась с вечной темой квартирного вопроса, только на этот

Įdomybės

025

Как я проучила соседку по даче, которая считала мой урожай общим достоянием: хитрый способ защитить свои грядки от любителей халявы

Ну что ты, Олечка, не жалко же несколько огурчиков! Всё у тебя равно сгниёт или перерастёт, а у меня

Įdomybės

Проклятая любовь Лилии: от звезды телевидения и брака с Владиславом Романовичем до потери Иннокентия, запретной страсти с Артемом и встречи с богатым Макаром — исповедь женщины, которую называют «черной вдовой»

Черная вдова Давным-давно, в одном из старых российских городов, где дома еще помнят царскую эпоху, училась