Пустая скамейка
Алексей Сергеевич опустил термос на колени, привычно проверил крышку вдруг протекает. Всё нормально, но рука всё равно проверила. Он устроился на дальнем конце школьной скамейки, там, где не суетились родители, не зацепляли сумками и не пересекались разговоры. В кармане лежал полиэтиленовый пакет с крошками для голубей, во внутреннем аккуратно сложенная бумажка с расписанием внучки: когда «продлёнка», когда на музыке. Уже всё знал, но бумажка в руках была как амулет.
Рядом, как по расписанию, сидел Иван Алексеевич. Пакет с семечками он перекладывал из ладони в ладонь, щёлкал, но не ел скорее, считал. Когда Алексей Сергеевич подошёл, Иван Алексеевич кивнул, чуть подвинулся. И не нужно никаких «здравствуй» тишина тут казалась уместнее громких слов.
Сегодня у них по математике контрольная, сказал Иван Алексеевич, глядя на окна второго этажа.
А у нашей по чтению, ответил тихо Алексей Сергеевич, усмехнувшись самому себе: «у нашей». Иван Алексеевич, к счастью, не подшучивал на такие темы только слегка улыбался.
Познакомились они без церемоний как-то сами совпали по времени, потом стали узнавать друг друга по курткам, походке, привычкам. Иван Алексеевич всегда приходил чуть заранее, садился на ту же скамейку, невольно следил, закрыты ли ворота. Алексей Сергеевич сначала скромно стоял в стороне, потом решился и присел. С тех пор место стало как общее гнездо.
Во дворе находилась вся знакомая картина: охранник в будке то с сигаретой, то втихую возвращается, не отрываясь от телефона; строгая начальная учительница с папкой, которой вечно некогда; родители, спорящие о секциях и домашних заданиях; гомон детей у окон, которые волнуются и машут головами вниз. Алексей Сергеевич ловил себя на мысли, что ждёт не только внучку, но и сам этот цикл повторов.
Однажды Иван Алексеевич принёс второй пластиковый стаканчик, поставил рядом:
Себе не наливаю давление, объяснил он.
А мне можно, улыбнулся Алексей Сергеевич, медленно налил чаю «в два пальца». Хотите хоть понюхать?
Понюхать можно, ответил Иван Алексеевич, скупая улыбка скользнула по лицу.
С тех пор завёлся у них свой ритуал: Алексей Сергеевич наливал чай, Иван Алексеевич держал стаканчик, возвращал пустым. Иногда они делили печенье, иногда молчание, которое не было тяжёлым, а наоборот как пауза в правильном разговоре.
О внуках говорили аккуратно, словно обсуждали прогноз погоды. Иван Алексеевич рассказывал: его Илья не любит физкультуру, всегда ищет повод остаться внутри. Алексей Сергеевич смеялся: а моя Олеся наоборот носится, учительница просит «помедленнее». Потом разговоры уходили дальше. Иван Алексеевич признался после смерти супруги долго не мог выйти из квартиры, а школа вытащила, потому что «надо». Алексей Сергеевич не ответил сразу, но вечером, моет посуду понял, что хочет рассказать сам.
Он жил вместе с дочерью и внучкой в «двушке» на окраине. Дочь трудится в бухгалтерии, приходит усталая, говорит коротко. Внучка шумная, но этот шум не мешает, он детский. Старался быть полезным, не попадаться «под руку». Иногда думал, что его присутствие как старый стул: не мешает, но от него теснее.
А именно на скамейке, он впервые за долгое время почувствовал, что его ждут не просто как функцию. Иван Алексеевич спрашивал: «Как с давлением?», «Ходили к врачу?» и это звучало по-настоящему. Алексей Сергеевич отвечал честно.
Однажды Иван Алексеевич протянул маленький пакет с кормом для птиц:
Голуби привыкли, сказал. Видите, идут?
Алексей Сергеевич взял, насыпал на асфальт, голуби тут же обступили крошки. Смешно, но стало легче простое дело, а кому-то приятно.
И пошло по накатанному, встречи стали нужными. Уже не «пока внучка на уроке» или «пока свободно» а как часть дня, которую нельзя вычёркивать. Стал приходить заранее, успевать посмотреть, как Иван Алексеевич снимает перчатки, смотрит на окна.
В тот понедельник Алексей Сергеевич пришёл как обычно и застал только пустую скамейку. Остановился, будто двор перепутал. Ночью лил дождь, доски мокрые, один жёлтый лист прилип. Достал платок протёр край, сел. Термос рядом, пакет с крошками на коленях. Охранник, как водится, в телефоне.
«Может, задерживается», подумал Алексей Сергеевич. Иван Алексеевич иногда запаздывал, если в аптеке очередь. Налил себе чаю, вздохнул, стал ждать. Прозвенел звонок нет.
На следующий день скамейка снова одна. Алексей Сергеевич не стал вытирать, просто сел, подложил «Вечернюю Москву». Ждал, высматривал знакомую фигуру в тёмной куртке. Никто не подошёл.
На третий день ощутил злость не на Ивана Алексеевича, а на саму неизвестность. Придумал отговорку: «Значит, не так уж и нужно». И тут же стало стыдно: не имеешь права требовать, а всё равно требуешь.
У Ивана Алексеевича был старый кнопочный «Нокиа». Алексей Сергеевич его номер записал в блокнот когда обсуждали, как вызвать такси на секцию. Дома нашёл блокнот, набрал. Гудки, потом короткий сигнал, потом тишина. Повторил всё как прежде.
На четвёртый день подошёл к охраннику:
Простите, Иван Алексеевич дед Ильи, он тут сидел, не видели?
Тот посмотрел невидящими глазами:
Тут дедов полно, махнул рукой. Всех ни запомнишь.
Он высокий, с усами, и самому стало жалко.
Не знаю, уже снова уткнулся в смартфон.
Попробовал спросить женщину в ярком пуховике, которая частенько ругалась по поводу домашних заданий.
Вы не знаете, Иван Алексеевич
Я никого не знаю, отрезала она. Мне своего бы забрать.
Подошёл к молодой маме с коляской, иногда видели друг друга.
Извините, Илью знаете? Третий «Б».
Тихий мальчик… задумалась она. А что?
Дедушка его перестал приходить.
Может, болеет. Сейчас все болеют.
Вернулся, сел, тревога поднялась выше. Уговаривал себя, что не его дело, но смотреть в пустое место словно сам себя предаёшь.
Дома рассказал дочке, пока та шинковала овощи:
Пап, ну мало ли, бросила, не отвлекаясь. Может, к родственникам уехал.
Он бы сказал, тихо ответил Алексей Сергеевич.
Ты же не знаешь, дочка вздохнула. Не накручивай себе, у тебя с давлением и так не смешно.
Внучка рисовала за столом, спросила:
Дед Коля? Он смешной, мне говорил, что я читаю быстрее, чем он успевает думать!
Алексей Сергеевич улыбнулся левой улыбкой.
Вот видишь, сказала внучка. Может, дела.
Кивнул, но ночью не спал, слушал, как дочь тихо разговаривает по телефону. Хотел позвонить ещё раз, но боялся чужого голоса или пустоты.
На следующий день заметил Илью: мальчик вышел последним, большой рюкзак, строгая женщина рядом понял, это мама.
Не сразу подошёл. Дождался, догнал:
Простите, вы Ильина мама?
Да, взгляд непростой. А вы кто?
Мы с вашим отцом ждали детей вместе. Алексей Сергеевич. Он перестал приходить, волнуюсь.
В больнице лежит, ответила наконец. Инсульт, ничего страшного, ну… как сказать. Сейчас на Лесной, телефон забрали.
Алексей Сергеевич почувствовал, как душа ушла в пятки.
В какой палате?
В городской, на Лесной улице. Всех не пускают. Порядок такой.
Да, кивнул, но не мог понять, как так не пустить, если человек один.
Спасибо, что спрашиваете, женщина уже мягче. Передам, что его помнят.
Ушла, взяв сына за ладонь. Алексей Сергеевич остался, на душе стало легче и тяжелее одновременно: исчезновение объяснено, объяснение тяжёлое.
Дома рассказал дочери. Та нахмурилась:
Пап, вот не вздумай полезть! Тебя ещё охрана не пустит. И вообще, кто он тебе?
Услышал не злость, а страх: отец опять встрянет, себя не пожалев.
Никто И всё-таки…
Наутро пошёл в свою поликлинику там соцработница, объявления на стенде. В коридоре запах хлорки и бахил, очередь, кто-то ругается. Взял талон, ждёт.
Женщина за столом слушала, глаза усталые:
Вы родственник?
Нет, честно.
О пациенте дать справку не могу. Персональные данные.
Я не диагноз прошу. Записку передать хочу он один там… Мы каждый день…
Понимаю, чуть теплее ответила. Записку можно через родных или отделение, если пропустят. Только с их согласия.
Вышел, сел на лавку. Почувствовал себя глупо старик, лезу не в своё дело. Захотелось бросить это спрятаться дома и забыть.
Но вспомнил, как Иван Алексеевич держал стакан, чтоб не пролить, молча пододвигал пакет с семечками. Вся помощь заключалась в мелочах. Значит, и ему пора сделать что-то простое.
Нашёл Ильину маму у школы, объяснил, попросил номер телефона. Сначала отказывалась, потом продиктовала «только порядок соблюдайте».
Вечером позвонил:
Это Алексей Сергеевич. Хотел бы пару слов для Ивана Алексеевича передать, сможете?
Молчание.
Он сейчас плохо говорит, но слышит. Завтра поеду, что передать?
Посмотрел на свои записи казались чужими.
Скажите, что скамейка на месте, тихо сказал. Жду. Чай принесу, когда можно будет.
Передам.
Сидел потом, долго на кухне, дочка мыла посуду, делала вид, что не слушает. Потом сказала:
Пап, если хочешь я с тобой поеду. Когда всё можно будет.
Смысл не в том, кто поедет, а в этом «с тобой».
Через неделю, когда ждал у школы, Ильина мама сама подошла.
Он улыбнулся, когда про скамейку сказала. Рукой махнул как бы зовёт. Будет долгий курс. Потом, может, к себе заберём.
Алексей Сергеевич понял, что период их утренних встреч, скорее всего, завершён.
Можно я ему письмецо напишу?
Можно. Только покороче тяжело долго слушать.
Вечером написал: «Иван Алексеевич, я здесь. Спасибо за чай и семечки. Я жду, когда сможете выйти. Алексей Сергеевич. Илья молодец». Перечитал, сложил в конверт, подписал фамилию её знал по квитанции за квартиру, которую тот когда-то показывал и ругал «что за коммуналка!».
На следующее утро передал конверт у школы. Держал его аккуратно, будто ломкий груз.
Зазвенел звонок, дети выбежали. Внучка прыгнула, обняла за бок, стала что-то делиться из школьного. Слушал, а краем глаза смотрел на пустую скамейку, и вместо злости, которая была раньше, чувствовал: просто место, где было важно и пусть сейчас пусто.
Перед уходом высыпал из пакета крошки голуби слетелись, словно выучили расписание не хуже малышей. Посмотрел на них и вдруг понял, что может ходить сюда не только ради кого-то, но и чтобы самому не становиться закрытым.
Дед, о чём задумался? спросила внучка.
Да так, ответил, взял её ладонь. Пойдём. Завтра тоже придём.
Сказал это себе и шаги стали спокойнее.
