Нарезай на салат помельче, сказала Галина Ивановна и тут же спохватилась. Ой, прости, доченька. Я опять за своё…
Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя действительно любит, когда всё мелко. Покажите, как вы это делаете.
Галина Ивановна показала.
Здравствуй, Оксана. А Костя дома?
Галина Ивановна стояла на пороге своей неизменной тёмно-синей шубы с соболем, вся при нарядной, как всегда: серые глаза подведены, губы накрашены, волосы седые крупные локоны уложены аккуратно. На правой руке старинное кольцо с мутным аметистом.
В командировке он, ответила Оксана. Разве вы не знали?
В командировке?.. нахмурилась свекровь. Он не говорил мне. Я думала, заеду на день, повидаю внуков перед Новым годом.
Из комнаты выскочила Полина светлые косички, карие глаза, забавная щербинка между зубов. Бабушка!
И Галина Ивановна уже ступала в прихожую, снимала шубу, целовала внучку в макушку. Оксана смотрела на это, чувствуя, как внутри всё сжимается. Шесть лет. Шесть лет она терпела этот «контроль».
Я ненадолго, сказала свекровь, окидывая прихожую взглядом. Только на детей посмотреть и домой.
Но судьбе угодно было иначе.
Это случилось часа через два. Галина Ивановна вышла покурить на крыльцо она никогда не курила при детях, и Оксана это уважала и не заметила наледь на ступеньке.
Оксана услышала крик и тяжёлый стук. Выбежав на улицу, увидела свекровь сидящей прямо на снегу, белую как полотно, зажавшую ногу.
Не двигайтесь! бросилась Оксана. Сейчас вызову «скорую».
Следующие четыре часа слились во что-то одно: больница, рентген, очередь в травмпункте, запах лекарств. Перелом лодыжки. Не сложный, но гипс на шесть недель шутки плохи.
Никуда она не поедет, сказал молодой врач, заполняя карту. Минимум неделю строгий постельный режим. Потом костыли. В поезд с таким гипсом она не сядет.
Оксана молча кивнула.
В машине по дороге домой они не разговаривали. Галина Ивановна смотрела в окно, нервно крутя кольцо. Оксана вела машину, думая только о том, что праздники окончательно испорчены.
Семь дней. Минимум семь дней под одной крышей. Без Кости. Вдвоем. Нет, вчетвером если считать детей. Но дети ведь не считаются, когда речь о глухой домашней войне.
Тридцать первого декабря Оксана встала в шесть утра.
Надо было нарезать салаты, запечь мясо, придумать что-то горячее. Дети проснутся захотят есть. Свекровь проснётся начнёт учить.
Так и вышло.
Ты режешь слишком крупно, промолвила Галина Ивановна, ковыляя на костылях к кухонному столу. Салат любит мелкую нарезку тогда он нежный.
Знаю, тихо ответила Оксана.
И майонеза слишком много. Всё утонет.
Я знаю.
Костя любит, чтобы кукурузы было больше.
Оксана положила нож на доску.
Галина Ивановна, я готовлю этот салат уже двенадцать лет. Знаю, как его делать.
Я просто хотела помочь…
Спасибо. Не надо.
Свекровь поджала губы выражение, которое Оксана давно выучила. Пошла в комнату. Вместо неё в дверях мелькнул белый гипс, костыли глухо постучали по полу. Оксана взяла телефон и вышла на балкон.
На улице тихо теперь праздники без фейерверков, только в некоторых окнах мигают гирлянды.
Лена, я не выдержу, прошептала она в трубку подруге. Просто не выдержу. Она здесь на целую неделю будет. А Костя уехал, как будто так и надо. Я шесть лет держусь из последних сил. Больше не могу. Если так будет и дальше заберу детей и уйду.
Она не знала, что за стеклянной дверью балкона, в кресле у ёлки сидит Галина Ивановна. Всё слышит.
В Новый год встретили молча.
Полина с Ваней уснули ещё в одиннадцать, не дождавшись полуночи. Оксана и Галина Ивановна сидели за столом салаты, нарезка, телевизор, где тихо шел новогодний концерт. Не смотрели друг на друга.
С Новым годом, сказала Оксана, когда часы пробили двенадцать.
С Новым годом, ответила свекровь.
Чокнулись бокалами. Выпили по глотку. Разошлись спать.
Первого января позвонил муж.
Мам, как ты? Оксана, как она там?
Нормально, ответила Оксана. Гипс. Неделю полежит, там увидим.
Ладите там?
Оксана помолчала, глядя на закрытую дверь гостиной.
Ладим.
Оксан, я понимаю, что тебе тяжело…
Ты в командировке, Костя. Ты там, а я здесь. С твоей мамой. На праздники. Давай не будем об этом.
Она положила трубку и заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. В ванной, включив воду на полную. Карие глаза с темными кругами смотрели на неё из зеркала.
Тридцать два года, двое детей, шесть лет брака. И ощущение, будто застряла в чужой, холодной жизни.
В тот же день Галина Ивановна попросила ей найти документы в сумке.
Надо паспорт и СНИЛС найти, объяснила она. Хочу записаться на повторный приём через «Госуслуги».
Оксана открыла старую кожаную сумку и начала искать. Квитанции, блокнот, паспорт… И вдруг набрела на фотографию. Вытащила её машинально, подумав, что это какой-нибудь рецепт.
Это был старый чёрно-белый снимок со заломанными уголками. Молодая женщина в подвенечном платье. Лет двадцать семь, может чуть больше. Красивая… И очень заплаканная. Глаза опухшие, туш размазана, губы дрожат.
Оксана перевернула фото. На обороте выцветшим синим чернилами было написано: «День, когда я поняла, что меня никогда не примут. 15 августа 1990 г.»
Оксана долго смотрела на надпись. Потом на фото. Снова на надпись. 1990 год. Тридцать шесть лет назад. Галине Ивановне сейчас шестьдесят один. Значит, там ей было двадцать пять. Невеста. Заплаканная.
Ты нашла документы?
Оксана вздрогнула. Галина Ивановна стояла в дверях на костылях.
Я…
Оксана хотела спрятать фото, но не успела. Свекровь всё увидела.
Глаза её мгновенно изменились. Что-то болезненное мелькнуло то ли страх, то ли старое стыд.
Дай сюда.
Оксана молча протянула снимок. Галина Ивановна смотрела долго-долго, потом убрала в карман халата.
Паспорт в боковом отделении. Слева. И ушла.
Ночью третьего января Оксану разбудил шорох. Ваня спал рядом перебрался к ней, когда папа уехал. Полина сопела в своей кровати. Шорох шел из гостиной.
Оксана встала и пошла. В темноте, где светилась только синяя гирлянда на ёлке, сидела Галина Ивановна. Гипс на ноге вытянут на пуфик. В руках та самая фотография.
Не спится? тихо спросила Оксана.
Свекровь вздрогнула.
Нога болит… Да и вообще…
Оксана подошла, села на подлокотник кресла. Пахло мандаринами и хвоей. Гирлянда мигала: синий, жёлтый, синий…
Это вы на том фото? В подвенечном платье?
Долгая пауза.
Я.
Что тогда случилось?
Галина Ивановна не сразу заговорила. Голос глухой, взгляд уходит мимо ёлки.
Моя свекровь. Мать Виктора. Она… она меня сломала. За три года совсем. Оксана задержала дыхание.
Она меня ненавидела с первого дня. Я была не из их круга. Простая девчонка из пригорода, а они «интеллигенция». Виктор выбрал меня, и она ему не простила. И мне тоже. Учила каждый день.
Каждое слово, каждый жест. Я не так борщ варила, не так гладила рубашки, не так воспитывала Костю. Говорила, что я не достойна её сына. Говорила при нём, при гостях, при соседях.
Оксана слушала и узнавала себя в каждом слове.
Через три года я попала в больницу. Нервный срыв. Лекарства горстями. Руки тряслись, суп налить не могла. Врачи сказали Виктору: или она съезжает, или я не выйду. Виктор выбрал меня. Поставил матери ультиматум. Она уехала.
А потом?
А потом её не стало. Через полгода. Сердце… Я не успела… ничего не успела. Ни простить, ни попрощаться. Она оставила мне только это кольцо. В завещании написала: «Невестке, забравшей моего сына». Я ношу его тридцать лет. Каждый день. Чтобы помнить.
Помнить что?
Галина Ивановна наконец посмотрела на Оксану. В свете гирлянды глаза её блестели от слёз.
Я тогда поклялась никогда не стану такой. Никогда не буду мучить жену сына. Не разрушу его семью из-за своих страхов.
Она опустила голову.
И не заметила, как сама стала хуже.
В комнате висела тишина, лишь блок питания гирлянды слабо потрескивал.
Я слышала твой разговор, сказала Галина Ивановна. На балконе. Ты сказала, что уйдёшь. Заберёшь детей. Из-за меня.
Оксана перехватила дыхание.
Галина Ивановна…
Не надо. Я всё понимаю. Шесть лет приезжаю и порчу вам жизнь. Учила, лезла не в свои дела. Казалось помогаю! Я же вижу как лучше! Я же мать… А на самом деле я просто боюсь. Боюсь потерять Костю. Боюсь, что он выберет тебя и забудет меня. Как Виктор выбрал меня и забыл свою маму. От этого страха я делаю всё, чтобы это случилось быстрее.
Оксана молчала.
Не знала, что сказать.
На том фото я плачу, потому что незадолго до того свекровь сказала мне: «Ты никогда не станешь своей в этой семье. Ты тут чужая и останешься чужой». Я говорила тебе что-то похожее?
Оксана опустила глаза.
Словами нет. Но…
Но я давала тебе это почувствовать.
Да.
Галина Ивановна медленно кивнула.
Прости меня, Оксана. Я не хотела. Правда не хотела. Думала, что я другая. А страх сделал меня такой же.
Они сидели так до рассвета. Говорили, молчали, снова говорили. Галина Ивановна рассказывала об ушедшем Викторе. О пустой квартире, где кажется, что единственный сын перестанет звонить…
Оксана рассказала о своей усталости. О том, как живёт «невидимкой» в собственной семье. Как старалась быть хорошей, а всё выходило наоборот.
Под утро, когда за окном начало светать, Галина Ивановна сказала:
Знаешь, чего больше всего боюсь? Что Полина однажды выйдет замуж, а я стану для её мужа той же страшной свекровью, что была для тебя. Это как болезнь, передается по крови. Моя свекровь сделала это со мной, я с тобой. Эту цепь надо разорвать.
Оксана взяла её за руку. Впервые за шесть лет.
Значит, разорвите её.
Постараюсь, доченька. Постараюсь.
Пятого января они готовили вместе.
Нарезай на салат помельче, сказала Галина Ивановна и тут же спохватилась. Ай, прости, опять за своё…
Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя любит мелко. Покажите, как надо.
Свекровь показала. Хозяйственно посолила, объяснила, как перемешивать, чтобы овощи не стали кашей. Полина крутилась рядом, таскала кукурузу из банки.
Ваня играл в комнате.
Бабушка, спросила девочка, а почему ты раньше не приезжала к нам так надолго?
Галина Ивановна посмотрела на Оксану. Та тепло улыбнулась:
Бабушка была очень занята. А теперь будет приезжать чаще. Правда, бабушка?
Правда, ответила свекровь. Если будете звать.
Будем! Обязательно!
Вечером Галина Ивановна позвала Оксану к себе.
Сядь, доченька.
Оксана присела рядом на диван. Свекровь сняла с пальца то самое кольцо с аметистом. Покрутила и положила на ладонь Оксаны.
Это кольцо моей свекрови. Единственное, что она мне оставила. Тридцать лет носила как напоминание об обиде, о том, что я «чужая».
Она надела кольцо на палец Оксаны.
Теперь оно твоё. Пусть напоминает о другом. О том, что старые раны можно отпустить.
Галина Ивановна…
Мама. Зови просто мамой. Если захочешь.
Оксана хотела что-то сказать, но голос задрожал. Просто крепко обняла свекровь впервые за долгие шесть лет.
За окном тихо падал крупный пушистый снег, и было странное чувство, будто впервые за многие годы настоящая сказочная погода на Рождество. Ёлка мерцала огоньками. Из детской доносился смех Полины.
И Оксана вдруг поняла: праздники совсем не испортились. Они только начались.
Вот так иногда бывает: чтобы найти понимание, нужно споткнуться на скользкой ступеньке и наконец пробраться к сердцу родного человека. Самые сложные узлы развязываются не силой, а простым «прости меня».
С Новым годом, дорогие читатели! Мира и любви всем!
А бывало ли у вас, что общий язык находился именно тогда, когда, казалось, надежды на понимание уже нет?
