Петя. Рассказ
Окно в палате больницы было настежь открыто. Утром его распахнула медсестра. Свежий утренний воздух наполнил комнату, легкий ветер трепал занавески, а за окном звенела зелень листвы. Летний зной еще не наступил.
Пете недавно удалили аппендицит. Врачи говорили, что случай был запущенный еле успели, но Петя не показал ни малейшего страха.
Уколов боишься? с улыбкой спросила утром медсестра, выпуская пузырьки воздуха из шприца.
Петя молча повернулся на бок ему еще нельзя было вставать.
Ну нашла, чем пугать…
Привезли его прямо с улицы прихватило неожиданно возле какой-то подворотни. Нет, Петя не был бродягой он рос в детдоме, просто с ребятами после неудачной попытки подзаработать на рынке шли домой, вот и сжало живот.
Он теперь жалел только об одном: выдал Лёху и малого Серёгу, ведь в детдоме опять теперь будет разбор. Уже вчера, после операции, к нему забегала замдиректора Татьяна Павловна, пыхтя заботой и укоризнами. Петя был ещё под гнетом наркоза, поэтому помнил только короткие моменты, как перед ним склонялось ее лицо, тревожно шептала, а слова запоминались плохо.
Вот если б дома, в детдоме, прихватило… До нужного крыльца всего рукой подать, а вышло как вышло.
Вином всему были абрикосы. На рынке ребятам достался ящик перезревших, на вид чуть подпорченных но на вкус, после голода, настоящие сласти. Вот и наелись вволю, даже до боли.
Э, герой! Как живот? зашёл пожилой доктор с густыми косматыми руками и осмотрел его живот, Ну, всё позади, страшное уже прошло. Теперь можно не бояться.
А я и не боялся, прошептал Петя.
Смелый, значит? посерьёзнел доктор, Ну, герой, кушать тебе пока нельзя. Передачи запрещаю. Потерпи немного без сладкого. Вечером киселя дадим.
Петя согласно кивнул уважительно. Толку-то, всё равно ему некому было сладкое приносить. В детдоме из-за его фокусов на него теперь только злятся за побеги, да и сотрудников подставил. На рынок ходили через дыру в заборе, по-тихому, а теперь такие проблемы!
Насчёт смелости врач был прав. Тоже мне, испуга нашел. Жизнь наука дала Петя всё уже повидал. Мать его родила случайно, похоже, просто денег на аборт не хватило. Пете было десять, а он спокойно рассуждал об этом, как все детдомовцы.
На мать, кстати, он не сердился. Наоборот спасибо ей, что дала жизнь, пусть потом и отписалась от него.
До трёх лет дом малютки. Потом детдом в Орле, после перевели под Курск. Жил боролся.
В памяти драки за еду. В те спокойные брежневские годы заведующие и повара не стеснялись, «утилизировали» с кухни добрую половину продуктов. Вывозили целыми баулами.
А бои шли не только за еду и за игрушки, и за место, и просто так. Петя рос крепким, действовал силой. Кому-то руки ломал, рисовал на себе новые шрамы. Помнит, однажды молодая парикмахерша, бреющая «ежиком» ребят, чуть не прослезилась голова вся в рытвинах.
Ну и что не по мне плакать. Петя вообще не плакал никогда.
И ведь пытаются напугать его каким-то шрамом на животе и уколами
Смех один.
Взрослых Петя считал холодными, расчетливыми ни детей своего возраста, ни тем более грубоватых ребят вроде него особо не жалели, ласку никто не дарил. Ни тебе милой девочки, ни малыша, которого тискать а он грубый, прямой, злой да характерный.
Смотри у меня, Воронов! Попробуй что выдумай в изолятор посажу! периодически грозила Ирина Николаевна.
Петя не препирался, но и не собирался подчиняться. Он сам по себе, у него свои законы.
В жизни у Пети был всего один взрослый человек, который запомнился. Как другие мысленно разговаривают с матерью, так Петя воображал диалоги с той женщиной, что недолго мелькнула в его жизни.
Лет в шесть, когда она пришла работать в их детдом, он был еще в Орле. Кто она не запомнил. Но ласковая улыбка, синие глаза, тепло рук и запах остались с ним. Она сажала его на колени, укутывала, и шептала на ухо:
Держись, Петенька, ешь хорошо, слушайся, береги себя. Трудно тебе будет, но справишься очень тебя прошу.
Она напевала старую колыбельную:
Котенька-коток, котя серенький хвосток,
Баю-бай, баю-бай.
Хвостик серенький, лапки беленькие,
Баю-бай, баю-бай.
Лапки беленькие, ушки черненькие,
Баю-бай, баю-бай…
И, сколько бы себе ни твердил Петя, будто взрослый стал, именно эта незамысловатая песня согревала в минуты тоски. Он зажмуривал глаза, напевал про себя, припоминая мамино тепло и становилось проще.
Женщина потом исчезла, будто растаяла, оставив Пете только песню и воспоминание. Имя её он позабыл, звал мысленно «мама». Понимал, что она была всего лишь приходящей няней, но как же хотелось пофантазировать…
Медсестра тем временем закрыла окно, меняла постель напротив. Петя только обрадовался одному лежать было совсем скучно.
Вскоре в палату закатили новую каталку. Вокруг врачи и медсёстры. Петя с кровати разглядел худенького мальчишку с острой переносицей. Над ним уже висела капельница. Когда все разошлись остался только мужчина в белом халате.
Ни он, ни медсестра, ни мальчик особо не говорили. Только по делу.
Он будет спать, сказала медсестра.
Спасибо, кивнул мужчина.
Она ушла, а отец так и сидел возле сына, уронив голову, согнувшись не шелохнувшись. Мальчик спал.
В палате стояла жара, а мужчина остался в пиджаке под халатом. Петя подумал может, и он уснул.
Спина у Пети устала, он осторожно повернулся, скрипнула кровать. Мужчина открыл глаза. Между бровей складка, глаза уставшие, но добрые.
Здравствуй, негромко проговорил он, будто только сейчас заметил Петра.
Здравствуйте, ответил Петя.
Мужчина чуть ожил, посмотрел на сына, взял стул, тихо пересел ближе к Пете.
Оперировали?
Да, аппендикс.
Не встаёшь, видно?
Нет, ещё нельзя.
Может, чего попросить хочешь?
Да не надо. Мне всё равно нельзя до вечера есть. Коротко кивнул в сторону мальчика: А у него что?
Другая болезнь… Ты не против, если я тут? Если что помогу, с медсестрой выйду.
Не против, замотал головой Петя.
Его Семён зовут, ему одиннадцать. А тебя?
Петя. Мне десять.
Спасибо, Петя, тихо сказал мужчина. Петя не понял, за что благодарит.
Весь следующий день у Семёна совсем не прекращался поток врачей. Капельницы, проверки, новый обход. Отец ночевал тоже тут, иногда разговаривал с сыном шепотом. Семён чуть шевелил головой, руками, но казалось, будто спит.
К обеду к больному пришли пожилые бабушка и дед и высокая женщина с густыми русыми локонами. Она сразу бросилась к мальчику, гладила его непрерывно по руке, шептала утешающие слова.
Может, переведём мальчика? спросил отец, кивая на Петра, взволнованно поглядывая на жену.
Да, сегодня переведём, согласился доктор.
Как ты, брат? Терпимо? спросил Петра доктор.
Терпимо пожал плечами Петя.
Ночью он почти не спал шов болел, катетер мешал. Вчера его забыли покормить то ли не до него было, то ли с едой торопиться не стоило.
Сегодня можешь вставать. Переведём тебя в другую палату. Потерпишь сейчас медсестра катетер снимет.
Пете ужасно хотелось подняться, но пока медсестра все тянула, он слушал и смотрел.
Только теперь Петя начал понимать Семён, видимо, умирает. Мальчик не приходил в себя, а родные смотрели на него с такой тоской и обречённостью, что даже Пете стало не по себе.
Днём у Семёна дежурила его двоюродная сестра. Когда Петя пытался подняться, стесняясь её, попросил медсестру помочь быстрее но та только огрызнулась:
Кому ты нужен! Лежи, сейчас быстро.
Процедура прошла быстро, но Петя ещё лежал, осознавая он свободен. Одежды своей у него не было, а сестра Семёна смотрела то в окно, то за больным.
«Кому я нужен…» Петя криво усмехнулся. Так оно и есть.
Через час он все же попытался сесть. Обернулся одеялом, присел…
Помочь? спросила девушка.
Не надо… голова закружилась, и он снова лёг.
Через минуту сел снова.
А вы не знаете, где моя одежда? спросил.
Не знаю, но поищу. Только смотри за Семёном, хорошо?
Петя попытался встать ноги дрожат, его качает, от кровати не отойти. Он и не думал, что так трудно обойти просто палату.
Наконец, принесли больничную робу.
Я отвернусь, не стесняйся, сказала девушка.
Оделся Петя кое-как штаны велики, пришлось перетягивать пояс веревкой. Подвернуть не мог низко наклониться тяжело, и только когда он начал идти, оступаясь, девушка присела и аккуратно загнула края штанин.
Ничего, ещё слабый ты, поддержала его, Поешь что-нибудь? Как зовут?
Петя.
А меня Лиза. Петь, маму зови к себе нужен уход, а ты… или телефона у тебя нет?
Мама… нет. Да всё нормально, уже лучше, выдавил Петя. Пойду в туалет…
Взглянул в зеркало: синяки под глазами, губы выбеленные. Только чёрные глаза горят. Одна воспитательница в шутку говорила фамилия по глазам пошла: Воронов, как ворон глаза чернющие. И во дворе был Ворон. Гордился этим прозвищем.
Умылся холодной водой полегчало. Кисель принесли, видно, Лиза хлопотала.
В столовую сам ходи, раз подняли, махнула руками санитарка.
Он упасть может, возмутилась Лиза, Я сама принесу кисель. Больше ему всё равно ничего нельзя.
Петя не мог лежать на месте бродил по палате, наблюдал за Семёном мальчишка красивый, почти как девочка, кудрявый, но худой.
Он, что, умрёт? лоб в морщинах, Петя не умел молчать о главном.
Мы не знаем… Но да, Сёма очень тяжело болен. Уже четыре операции… Это его родители измотались. Я тётя, ответила Лиза, Но иногда чудо случается.
Не знаю, сел Петя на кровать.
Рассматривал Семёна ему явно досталась другая жизнь: мама, папа, бабушки-дедушки… А вот всё равно болеет и умирает.
Не повезло…
В тот вечер Пете не перевели палату. Опять приходил отец мальчика, возле кровати царила суета.
Говорили шёпотом про Петю уж больно никто за день ни разу к нему не наведался.
Петь, говорят, ты из детдома? спросил отец Семёна.
Угу.
Может, переведёмся? Сёма у нас тяжёлый, вздохнул он.
Нет, останусь. Мне тут нормально можно?
Четыре дня тянулись одинаково. Петя температурил, тогда его перевели к старикам, но отдыхать не мог возвращался в палату к Семёну, сидел рядом, никто не возражал.
Выписку задержали из-за температуры.
За это время отец Семёна Дмитрий Егорович разузнал о Пете всё. И сам выспрашивал, и медсёстры подсказывали. Да и просто слушал разговоры. Принёс однажды Петру вещи Петя рад был, привык носить чужую одежду.
Это его вещи, да? Семёна?
Его…
А если вдруг выживет?
Дмитрий Егорович удивлённо посмотрел. В их семье никто не произносил «умрёт» вслух. Все ждали, но слово витало только в мыслях.
Однажды только Соня, жена, вскрикнула, когда он сказал, что сделали всё, что могли:
Почему, если мы всё сделали, он все равно уходит? С какой стати мне от этого легче?..
Когда уходит родной человек и тело даёт сбой. Жена уже почти не жила, ей делали уколы для сна, но всё без толку.
А если он всё-таки не умрет? повторил Петя.
Дмитрий сам себе хотел бы верить иначе, но выдавил:
К сожалению, он не выживет. Это конец, Петь. Его больше удержать невозможно…
Больно умирать? Петя теребил рубашку Семёна, смотрел с жалостью.
В глазах мальчика переживание, сочувствие, даже больше, чем взрослые могли бы показать. Дмитрий слышал и наблюдал: в душе Пети настоящий свет.
Быстро Как сон. Главное, чтобы не мучился мы для этого здесь.
Он ведь двигается.
Да, но мы верим, что слышит. Правда, не знаем наверняка…
Семья Семёна почти не отходила из палаты. Как-то вечером Дмитрий отлучился, заглянул в коридор и застыл: Петя сидел рядом, держал мальчика за руку, говорил:
…где моя мать, не знаю, может ее уже нет. Не обижен я на неё. Если бы пришла простил бы, честно. А ты держись, не сдавайся. Мама твоя плачет, и отец хороший. Мне бы такого я б ни за что не умер. А вещи твои сберегу, верну, не потеряю. У меня таких рубашек много, ты только старайся, не сдавайся…
Дмитрий нервно кашлянул, чтобы не разрыдаться в горле встал ком. Петя вскочил:
Он слышит! Честно, руку пожал! Вы мне не верите?
Верю, Петя, верю…
Выносить страдания сына Дмитрий мог только потому, что слышал голос и разговоры этого паренька чужого вроде бы, но такого родного.
Всё, что только возможно, Семёну сделали и в Москве, и в Питере лечили, консультировались у лучших. Протянули до одиннадцати, а теперь… Сёма привык, не жаловался.
Самый тяжёлый груз оказался у Сони. Она сутками сидела у крови, решала, лечилась, молилась хоть в храме, хоть у каждой иконы. Дмитрий рядом старался держаться, но он мужчина должен был быть сильнее.
Говори с ним, Петь. Я уверен ему приятно слышать тебя.
Дмитрий тихо слушал под дверью:
Вот, представляешь, как Саранча мне руку сломал в глазах потемнело! А я же виду не подал! Стоял, как ни в чем не бывало… Ну, думаю, не зареву. Над вой не зареву…
И ведь рука зажила, и твоя болезнь пройдёт! Давай, брат, держись!
Ночью Семён умер. Петя тогда даже не понял, никто ничего не сообщил. Утром позавтракал, зашёл в прежнюю палату новых встречающих нет.
А Семён где? спросил у нового мальчишки.
Не было никого, буркнул тот.
Петя помчался на пост, медсестры не было, в ординаторской тоже никого наконец поймал молодого врача:
А где Семён? Его куда перевели?
Понимаешь Он был тяжёлый… нахмурился тот.
Умер? спросил Петя.
Умер К сожалению…
Петя пятился, злоба подступила к горлу.
Гады! Не спасли! В больнице полно врачей никто не смог ничего сделать!
Разозлившись, швырнул ногой ведро санитарки вода на полу, крики, ругань, но ему было всё равно. Просто сел на кровать, закрыл уши.
А ведь Семён за всё время знакомства был ему, как друг. Петя ему рассказывал обо всем: о детдоме, матери, той женщине, что пела ему колыбельную.
В ту самую ночь Петя вдруг увидел во сне, как Семён ожил, сел, улыбнулся… Хотелось обнять, а тот говорит: дайте мне просто посидеть. Начал рассказывать о себе о жизни, о семье, о море Потом неожиданно встал, пошёл к окну, сел на подоконник и Петя от ужаса проснулся.
Ветви за окном колыхались в ветру, луна светила Петя успокоил сердце. Сел рядом с Семёном, взял руки в свои и еле слышно запел ту самую колыбельную:
Котенька-коток, котя серенький хвосток,
Баю-бай, баю-бай…
С тех пор Петя мысленно разговаривал с Семёном. Фантазировал как тот дома, за общим столом, у каждого свой шкафчик, ездят с семьёй к морю, дед генерал Обыкновенная, но такая недосягаемая жизнь.
Иногда Петины грёзы были странные, ведь он никогда не жил в семье, только по телевизору наблюдал, как это бывает.
***
Когда Сёмы не стало, Дмитрий с трудом нашёл в себе силы вздохнуть с облегчением. Нет, не потому что не любил, и не потому, что был плохим отцом. Просто сыну уже было невмоготу жить в этом полусне-страданиях.
Оставалось научиться жить дальше. Привыкнуть. Принять уход сына и самому, и жене.
Но всё чаще и чаще мысли Дмитрия возвращались к Пете.
Они стали мечтать об усыновлении, но Софья не смогла бы это принять так сразу. Для неё Сёму никто и никогда не заменит. У него был свой портрет дома в цветах Софья часами сидела перед ним. Детей больше она родить не сможет после внематочной беременности шансов не осталось.
У Пети матери с отцом никогда не будет.
Петька совсем другой грубоватый, неотёсанный, черноглазый, но Дмитрий чувствовал: душа у него чистая.
Соня, был в больнице, Пётр выписан.
Зачем ты вообще ездишь туда? удивилась она.
Так забрал документы Семёна. А про Петю слышал, кулёк выдал, скандал учинил, когда узнал, что Семёна нет. Эх он, усмехнулся Дмитрий.
Бедный ребёнок, вздохнула она.
Ты держись, Соня. Я все решу.
Только про мальчиков мне не говори, ладно? попросила.
Дмитрий согласился, но всё-таки пошёл дальше отправился на выходных в Петин детдом. Его не допустили до Пети, отбрехались вопросами, директор встретила подозрительно. Но от задумки он не отказался вспомнил старую знакомую, Елену Михайловну, работавшую в службе поддержки усыновителей. С ней побеседовал, разузнал про Петра, посоветовался всё решается только с согласия жены и мальчика.
Дмитрий отправился в органы опеки, составил списки документов. Там его встретили неплохо обещали помочь увидеться.
Тестю и Лизе (тёте Семёна) он рассказал о своей идее. Лиза отнеслась по-доброму Петя ей нравился. Софье же пока ничего не говорил.
Софья всё ещё плакала при слове «Петя»:
Он не заменит мне Сёму.
Никто не пытается заменить, Соня. Просто он сирота, а мы теперь тоже. Он не наш Сёма, он другой, сложный Но послушай, как он с Семёном говорил! Как мечтал, чтобы тот очнулся!
Не настаивай, пожалуйста…
И тут она впервые не возразила.
Когда Пётра пригласили для первой встречи, он пришёл в кабинет директора зажатый, с побелевшими от нервов пальцами, глаз не поднимал, даже руки Дмитрию не подал. Татьяна Михайловна мягко наблюдала.
В больнице Петя выглядел смелее. Здесь же обмороженный страхом, всё понял, думает, не хочет к ним
Нет, улыбнулась Татьяна, он очень хочет, просто боится не соответствовать, что не справится.
Мы такие пугающие? удивилась Софья.
Вы такие настоящие родители, какие ему не снились, ответила она.
Договорились: устроить Петру визит домой. Петя не дал окончательного согласия, Софья тоже боялась.
Когда пришли домой, Петя весь скукожился, ладошки потные, силится держаться скромно ест аккуратно, глазами в стол.
Больше всего боялся Софьи.
Когда у Дмитрия ложка выпала, Петя испуганно брякнул:
Капец…
Дмитрий подхватил:
Точно, капец! Петь, давай ешь, не стесняйся.
Петя откусил маленький кусочек картошки, жевал с трудом.
Хочешь, покажу тебе комнату Семёна? предложила Софья.
И тут у Пети засверкали глаза, он с интересом пошёл за ней.
В комнате первым делом увидел большой портрет Семёна. Живой, улыбающийся, не тот, каким был в палате настоящий.
О, Семён, привет! сказал он, потрогал раму, повернулся к Софье, Тут он круглее.
Не был он таким уж худым Это уже потом Софья не смогла закончить.
Перед тем, как умер, да? спросил Петя, А можно узнать, как он тут жил?
Софья достала фотоальбом, сама долго не хотела смотреть, но Петя уговаривал.
Мне пока не буду, ладно? Сам посмотри.
Петя перелистывал фото, комментировал вслух: «Весёлый Здорово». Всё ему было интересно.
Но когда увидел фотографии с моря оживился:
О! Море! Он рассказывал мне, что вы ездили.
Софья оглянулась с печалью.
Он ведь давно не говорил, Петь…
Петя смутился, но твёрдо ответил:
Со мной говорил.
Софья спорить не стала. Стало легче смотреть фото с ним не так больно, утихла тоска.
Набравшись смелости, Софья вдруг спросила:
Петь, а если бы мы захотели тебя усыновить, ты бы согласился?
Петя помолчал, уткнулся в фотки:
Не знаю. Сёма хороший был. А я не умею. Я не умею
Софья неожиданно обняла его:
Мы же тебя не вместо Семёна примем, а как его друга. Просто так.
Петя напрягся опасаясь этих объятий, за столько лет никто его не обнимал. Он уткнулся в альбом, но Софья не отпускала, покачивала, гладила как маленького.
Петя за всю жизнь не плакал и не привык. А тут вдруг слёзы подкатили.
Ты что, Петенька, плачешь? Ничего, поплачь Только держись, ты же мужчина, сильный! гладила она, вытирая слёзы.
Эти слова он уже слышал когда-то.
В комнате так же было открыто окно, чистый воздух трепал тюль, а с портрета к нему со светлой улыбкой смотрел Семён.
Как малышу вдруг захотелось снова услышать то самое:
А вы, случайно, не знаете песню «Котенька-коток, котя серенький хвосток…»
Слыхала. Хочешь, выучу?
Петя кивнул, сморкаясь.
Больше ему и не надо было…
