Калитка у Петровича не закрывалась с прошлого лета. Щеколда оторвалась, когда он толкнул её плечом — руки были заняты вёдрами. С тех пор дверца болталась на одной петле, и ветер хлопал ею по ночам, будто кто-то приходил и уходил, не решаясь войти.
Петрович привык. Он вообще ко всему привыкал быстро. К тому, что жена умерла три года назад. К тому, что сын звонит раз в месяц, по воскресеньям, и разговор укладывается в четыре минуты. К тому, что огород зарастает лебедой — спина не даёт нагнуться, а нанимать помощь значит признать, что не справляешься.
Кошка пришла в сентябре. Серая, с белым пятном на груди и рваным ухом. Села у крыльца и стала смотреть на дверь. Не мяукала. Не тёрлась об ноги. Просто сидела, будто пришла по делу и ждала приёма.
Петрович вышел, посмотрел на неё и сказал:
— Мне самому жрать нечего.
Кошка не ушла.
Он вернулся в дом, достал из холодильника кусок варёной трески, положил на газету и вынес на крыльцо. Кошка съела рыбу, облизалась и снова села на то же место.
— Ну и сиди, — сказал Петрович.
К октябрю она жила в доме. Не потому, что Петрович позвал, а потому что однажды утром он открыл дверь и обнаружил, что кошка спит на коврике в прихожей. Как пробралась — непонятно. Дверь была закрыта. Потом он заметил, что форточка на кухне не защёлкивается до конца, и понял.
Он не стал чинить форточку.
Соседский мальчик Тёма ходил мимо дома Петровича каждый день. Ему было девять лет, он учился в третьем классе и возвращался из школы через проулок — так короче. Калитка с оторванной щеколдой стояла ровно на его маршруте. Тёма всегда смотрел во двор — не из любопытства, а потому что у Петровича за сараем росла старая яблоня, и осенью под ней лежали яблоки, жёлтые, мелкие, кислые, но Тёма всё равно подбирал и ел.
Сейчас яблок не было. Но привычка смотреть осталась.
В тот четверг Тёма шёл из школы и увидел, как Петрович стоит на крыльце с холщовым мешком в руках. Мешок шевелился.
Тёма остановился у калитки. Мешок в руках Петровича дёргался, и что-то внутри скреблось, глухо, как ногтями по доске.
Петрович не видел мальчика. Он спустился с крыльца, прошёл через двор к машине — старой «Ниве», которая стояла у забора, покрытая коркой грязи. Открыл заднюю дверь, положил мешок на сиденье и вернулся в дом.
Тёма стоял и не двигался. Сердце стучало, как будто он бежал, хотя стоял на месте. Он видел около дома Петровича кошку. Серую, с белым пятном. Она иногда сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Тёма однажды помахал ей рукой, и кошка наклонила голову, будто не поняла.
Мешок. Кошка в мешке. Тёма знал, что это такое. Бабушка рассказывала, что раньше в деревне котят топили в реке. Не от злости, а потому что кормить некому. Бабушка говорила это спокойно, как про погоду, и Тёма тогда не мог уснуть до полуночи, потому что представлял мешок, который опускается в чёрную воду.
Петрович вышел снова. Теперь в руках у него была картонная коробка. Он поставил её на заднее сиденье рядом с мешком, сел за руль и завёл мотор. «Нива» кашлянула, фыркнула и выползла со двора через открытые ворота.
Тёма прижался к забору, чтобы машина не задела. Петрович проехал мимо и не повернул головы.
Мальчик побежал домой.
Мать, Ольга, стояла на кухне и резала лук. Глаза красные, но не от слёз, а от лука. Тёма влетел в прихожую, не разувшись, и с порога выпалил:
— Мам, Петрович кошку в мешок засунул и увёз!
Ольга отложила нож.
— Какую кошку?
— Серую, с белым пятном! Она у него жила! Он её в мешок и в машину!
— Тёма, разуйся. Ты весь пол…
— Мам! Он её топить повёз! Или в лес выбросить!
Ольга вытерла руки о полотенце. Посмотрела на сына. Он стоял в расстёгнутой куртке, с портфелем на одном плече, и нижняя губа у него подрагивала. Не плакал, но был на грани.
— Тёма, сядь. Мы не знаем, куда он её повёз. Может, к ветеринару.
— К ветеринару не в мешке возят! В переноске!
И тут Ольга не нашла что ответить. Потому что сын был прав. К ветеринару в мешке не возят.
— Ладно, — сказала она. — Я поговорю с Петровичем, когда он вернётся.
— А если будет поздно?
— Тёма.
— А если будет поздно, мам?
Ольга сняла фартук.
— Собирайся. Поедем.
Она не знала, зачем это делает. Петрович был соседом двадцать лет. Тихий, немногословный мужик, который раньше работал механиком на заводе, а теперь сидел на пенсии и чинил соседям мелочёвку за символические гривны. Не пил. Не скандалил. После смерти жены стал ещё тише, будто звук убавили на несколько делений. Ольга носила ему банки с вареньем на Новый год, и он всякий раз говорил одно и то же: «Ну зачем, Оль, не надо было». Брал. И в следующий раз снова говорил «не надо было».
Не похож на человека, который топит кошек.
Но мешок шевелился. Тёма это видел.
Ольга вывела машину из гаража. Тёма сел рядом, пристегнулся и смотрел в окно, как будто кошка могла оказаться где-то на дороге. Ехать было некуда — они не знали, куда повернул Петрович. В сторону Днепра? В сторону леса? К трассе?
— К Днепру, — сказал Тёма с уверенностью.
— Почему к Днепру?
— Потому что бабушка говорила, что всегда к реке.
Ольга свернула к Днепру. Не потому, что верила в бабушкины истории. А потому что у неё не было другого плана, а Тёма смотрел на неё так, как смотрят дети, когда ждут, что взрослый всё исправит.
Дорога к реке шла через поле, потом через берёзовую рощу, потом резко вниз, к мосту. Мост старый, деревянный, по нему ездили только летом. Сейчас чаще объезжали через Михайловку — крюк в восемь километров, но зато асфальт.
«Нивы» у моста не было.
— Его тут нет, — сказала Ольга.
Тёма не ответил. Он смотрел на реку. Она не замёрзла, потому что февраль выдался тёплый, и вода текла мутная, серо-коричневая, с тёмными пятнами у берегов.
— Поехали обратно, — сказала Ольга мягко.
— Через Михайловку, — попросил Тёма.
Они поехали через Михайловку.
«Ниву» они увидели на обратном пути. Она стояла у обочины на выезде из Михайловки, перед длинным одноэтажным зданием с вывеской «Ветеринарна станція». Вывеска была старая, буквы выцвели, и «станція» читалась как «с танція». Рядом с дверью висело объявление на листе А4, но издалека было не разобрать.
Ольга остановилась.
— Тёма, подожди в машине.
— Нет.
— Я пойду с тобой.
Она не стала спорить.
Внутри пахло хлоркой и чем-то сладким, как пахнет в аптеках. За стойкой сидела женщина в синем халате и писала что-то в журнал. В коридоре на стульях — никого. Из-за закрытой двери с табличкой «Приёмная» доносился голос. Ольга узнала его сразу.
Петрович.
Она подошла к двери и остановилась. Тёма стоял рядом, вцепившись в её руку.
Дверь была приоткрыта.
Петрович сидел на табурете перед металлическим столом. На столе, на чистой клеёнке, лежала кошка. Серая, с белым пятном на груди. Живая. Ветеринар, молодой мужчина в очках, ощупывал ей живот. Кошка лежала спокойно, только хвост подёргивался.
— Когда заметили? — спросил ветеринар.
— Три дня назад. Перестала есть. Потом начала прятаться. Под корыто залезла и не выходила. Я её кое-как достал.
— В чём привезли?
— В мешке. У меня переноски нету. Купил бы, да в нашем магазине нет, а в город ехать… Я дырки в мешке проделал, чтобы дышала. И подстилку положил.
Ветеринар кивнул. Нажал на живот кошки и задержал руку.
— Петрович, у вашей кошки не болезнь. У вашей кошки котята. Через неделю, может, десять дней.
Петрович снял кепку. Потёр лоб. Надел обратно.
— Котята?
— Трое или четверо, по ощущениям. Она не старая, здоровая, роды должны пройти нормально.
— Я думал, она умирает, — сказал Петрович тихо. — Не ест. Прячется. Мяукает ночью, тихо так, как будто жалуется. Я думал всё, конец.
Ветеринар улыбнулся.
— Не конец. Наоборот. Начало.
Петрович посмотрел на кошку. Она повернула голову и прищурилась на него, будто говорила: «Ну что, разобрался?»
Он протянул руку и погладил её между ушами. Один раз. Второй. Кошка прижала уши и замурлыкала, и звук пошёл по металлическому столу, как вибрация.
Тёма за дверью перестал дышать. Он всё слышал. Ольга положила ему руку на плечо и почувствовала, как мальчик обмяк, будто из него вынули стержень, на котором он держался последний час.
Она толкнула дверь.
Петрович обернулся. Увидел Ольгу. Увидел Тёму. Удивился.
— Оль? Ты чего тут?
Ольга открыла рот и закрыла. Потому что говорить «мы думали, что ты кошку топить повёз» было стыдно, глупо и невозможно. Но Тёма её опередил.
— Петрович, я видел, как вы кошку в мешок засунули. Я думал, вы её… ну…
Он не договорил. Петрович смотрел на мальчика, и на его лице происходило что-то медленное и сложное, как будто он собирал из отдельных слов целую картину.
— Ты думал, я её утопить хотел?
Тёма кивнул.
Петрович молчал. Потом встал, подошёл к мальчику и присел на корточки. Колени хрустнули, и Петрович поморщился, но не выпрямился.
— Тёма. Я бы не стал. Слышишь? Не стал бы никогда.
— Я знаю. Теперь знаю.
— Мешок, потому что переноски нету. Она не любит, когда её держишь. Вырывается. А в мешке ей темно и спокойно. Я старый свитер туда положил, чтоб мягко было.
— Я видел, что мешок шевелится. И испугался.
Петрович положил руку мальчику на плечо. Ладонь была большая, тяжёлая, с жёлтыми мозолями.
— Правильно, что испугался, — сказал Петрович серьёзно. — Правильно, что побежал. Если бы по-настоящему так было, ты бы успел.
Кошка на столе перестала мурлыкать и смотрела на них, как будто понимала, о чём говорят. Ветеринар молча записывал что-то в карту.
Ольга отвернулась к окну. За окном повалил первый снег, мелкий, сухой, и фонарь у крыльца ветеринарной станции был похож на тусклое солнце в белом облаке.
Картонная коробка, которую Петрович ставил в машину после мешка, стояла на полу у стола. Открытая. Внутри лежало старое полотенце, миска с водой, прикрытая пакетом, чтобы не расплескалась, и пакетик корма. Кошачьего. Который в их посёлке продавался только в одном магазине, у тёти Любы, и стоил дорого. Петрович купил его заранее.
Домой ехали в темноте. Тёма сидел на заднем сиденье и молчал. Не спал, просто молчал, как взрослый, у которого слова закончились, а мысли ещё нет.
— Мам, — сказал он уже на подъезде к дому, — а можно мне к Петровичу сходить? Когда котята родятся?
— Можно. Если он не против.
— Он не будет против.
Ольга не спросила, откуда такая уверенность. Потому что видела, как Петрович смотрел на мальчика в кабинете ветеринара, и в этом взгляде было что-то, чего она давно не замечала у соседа. Не благодарность. Что-то проще и важнее. Как будто его впервые за три года увидели не через забор, а вблизи.
Котята родились через девять дней. Четверо. Три серых и один белый, с тёмным пятном на спине, похожим на кляксу.
Тёма пришёл в тот же вечер. Петрович открыл дверь и впустил его без слов. Мальчик сел на пол у коробки, где кошка лежала с котятами, и сидел так полчаса, не шевелясь.
— Этот на тебя похож, — сказал Петрович, показывая на белого. — Такой же шебутной.
— Он же лежит.
— Подожди.
Калитку Петрович починил. Тёма помогал, держал петлю, пока Петрович закручивал болты. Новую щеколду купила Ольга. Принесла в пакете вместе с банкой варенья. Петрович сказал: «Ну зачем, Оль, не надо было». Но щеколду приладил в тот же день.
Теперь калитка закрывалась плотно, и ветер больше не хлопал ею по ночам. Но Тёма всё равно заходил через неё каждый день после школы. Открывал, входил, закрывал за собой. Щеколда щёлкала ровно и коротко, как точка в конце предложения.
Белого котёнка Тёма забрал себе, когда тот подрос. Назвал Беляш. Петрович услышал имя, хмыкнул и ничего не сказал. Только погладил кошку, которая сидела на подоконнике и смотрела, как мальчик уносит её сына через двор.
Кошка проводила их взглядом до калитки. Потом отвернулась и свернулась на подоконнике.
