Без наставлений
Моему внуку Саше пришло сообщение в мессенджер: фото листа в клетку, записанного аккуратным почерком синей ручкой. Внизу подпись: «Твой дед, Николай». Тут же короткая ремарка от дочери: «Папа теперь пишет вот так. Не хочешь не отвечай».
Я представил, как сын смотрит на экран и разбирает слова.
«Привет, Сашка.
Сижу на кухне, пишу тебе, глюкометр новый друг мой теперь. С утра ругается, если булку лишнюю съем. Врач советует больше ходить, а куда мне тут гулять: друзья на кладбище, а ты в своем Петербурге. Вот и хожу по памяти.
Вспомнил тут, как в 1979-м мы на станции с ребятами вагоны разгружали. Платили сущие копейки, зато можно было ящик яблок утащить тайком. Ящики деревянные, с железными скобами, а яблоки кислые, зелёные, но зато тогда казалось праздник. Сидим на цементных мешках, рука серые от пыли, под ногтями грязь, а яблоки хрустят песком, и всё равно вкуснотища.
Я это к тому да и ни к чему не веду. Просто вспомнилось. Не собираюсь учить тебя жить. У тебя свои дела у меня анализы.
Если захочешь напиши, как там у вас с погодой, с учёбой.
Твой дед Николай».
Я улыбнулся: «Глюкометр», «анализы» Вижу: «Отправлено час назад». Дочери написал, она трубку не берёт значит, правда, теперь всё так.
Вижу последнее отцовское сообщение было ещё в прошлом году: короткое поздравление голосом и когда-то «как там с учёбой». Я тогда отправил смайл и пропал.
Долго думал, смотря на фото клетчатого листа, а после ответил.
«Дед, привет. Погода +3 и сыро. Сессия скоро. Яблоки теперь 120 рублей за кило. Всё плохо с яблоками.
Внук Саша».
Стер было подпись, снова написал: «Внук Саша». И отправил.
Через пару дней дочь переслала новое фото.
«Сашка, привет!
Твоё письмо получил, три раза перечитал, решил ответить обстоятельно. Погода такая же, только у нас без твоих петербургских модных луж: с утра снег, к обеду вода, вечером ледяная корка. Пару раз чуть не навернулся, видно, рано ещё.
Раз уж разговор зашёл про яблоки расскажу тебе про свою первую настоящую работу. Мне было двадцать, устроился в цех: детали для лифтов ковали. Грохот, пыль столбом, спецовочка после стирки всё равно серая. Пальцы в заусенцах, ногти в мазуте. А всё равно гордился: пропуск есть, захожу через проходную как взрослый.
Самое приятное на той работе не зарплата, а обед. В столовой наливали борщ в тяжёлые такие тарелки. Если успеешь пораньше хлеба добавят. Сидели за столом, молчали не от того, что не о чем болтать, а потому что сил не было. Ложка тяжелее ключа казалась.
Ты сейчас, наверное, за ноутбуком сидишь и считаешь всё это археологией. А мне вспоминается, и всё не пойму: счастлив был или просто не успевал задуматься.
Ты чем занимаешься, помимо учёбы? Работа у тебя есть? Или сейчас у вас только стартапы выдумывают, а не пашут?
Дед Николай».
Читал эти строки, стоя в очереди за шавермой. Вокруг кто-то ругается, кто-то спорит, по радио в магазине ноет реклама. Перечитывал про борщ и тяжёлые тарелки.
Ответил прямо там, облокотившись на подоконник.
«Дед, привет.
Я подрабатываю курьером. Ношу еду, иногда бумаги. Пропуска нет, только приложение то виснет, то вылетает. Иногда ем в дороге, домой не успеваю что подешевле, где придётся, быстро, без слов.
Счастлив ли не знаю, тоже некогда задуматься.
Борщ в столовой звучит круто.
Внук Саша».
Хотел добавить что-нибудь про стартапы, но оставил: пусть уж сам додумывает.
Следующее послание было короткое.
«Сашка! Курьер это серьёзно. Сразу представил тебя не парнем за ноутом, а парнем в кроссовках, который всё время спешит.
Раз уж ты про работу, расскажу, как на стройке подрабатывал между цехами, когда денег не хватало. Таскали кирпичи на 5-й этаж по деревянной лестнице. Пыль залезала в нос, уши, глаза. Домой приходил, ботинки снимал, оттуда песок сыпался. Бабушка ругалась, что весь линолеум загадил.
Самое странное: помню не усталость, а одного мужика Семёныча. Он всегда приходил раньше, садился на перевёрнутое ведро, ножом картошку чистил, складывал в старую кастрюлю из дому. Днём ставил её на плитку, и по всему этажу шёл запах варёной картошки. Ели руками, посыпали солью из газетного кулёчка, и вкуснее ничего не было.
А сейчас смотрю на магазинную картошку в пакете будто совсем другая. Может, не в картошке дело, а в возрасте.
А ты что ешь, когда устал, не из доставки, а вот по-настоящему?
Дед Николай».
Не знал, что писать про «по-настоящему». Вспомнил, как зимой после 12-часовой смены купил в ночном магазине пельмени, сварил в общей кастрюле после чьих-то сосисок. Пельмени разварились, вода мутная, но стоя у окна, без стола, съел всё до последней ложки.
Через два дня всё-таки написал:
«Дед, привет.
Когда устаю, чаще всего жарю яичницу на троих, иногда с колбасой. Сковорода страшная, но жарит. Семёныча у нас нет, зато сосед постоянно что-то сжигает и матерится.
Ты много пишешь про еду. Ты тогда был голодный или сейчас?
Внук Саша».
Отправил и сразу пожалел последнюю строчку, будто ляпнул лишнего. Но уж что теперь.
Ответ пришёл быстро:
«Сашка! Про голод хороший вопрос. Был молодой, всегда хотел есть. Не только суп и картошку: хотелось мотоцикл, новые ботинки, отдельную комнату, чтобы ночью не слушать отцовский кашель, хотелось, чтобы уважали, чтобы зашёл в магазин и не считал копейки, чтобы девчонки оборачивались, а не проходили мимо.
Сейчас ем нормально, врач даже ругает мол, перебарщиваю. А про еду пишу, потому что это легко вспомнить, потрогать. Вкус супа объяснить проще, чем то, чего стыдно.
Ты спросил расскажу историю, но без вывода.
Было мне двадцать три, с твоей будущей бабушкой встречался, но шатко всё было. В цеху объявили: вахтой на Север бригада нужна, зарплаты хорошие за пару лет на «Жигули» скопишь. Я загорелся, уже представлял, как вернусь с машиной, повезу её кататься.
А бабушка сказала не поедет: мать у неё больная, работа, подруги. Не выдержит ни темноты, ни холода. Я ей: «Если любишь должна поддержать» (сказал жёстче, цитировать не буду).
В итоге поехал один. Через полгода переписка сошла на нет, вернулся через два года с машиной а она вышла за другого. Я всем рассказывал, что она меня предала я ради неё, а она
А если честно сам выбрал деньги и железо, а не человека. Ещё долго делал вид, что другого выхода не было.
Вот такой у меня был аппетит.
Ты спрашивал что чувствовал? В тот момент себя важным, справедливым А потом много лет делал вид, что ничего не чувствую.
Не хочешь не отвечай. Понимаю про стариковские рассказы.
Дед Николай».
Строчка «стыд» зацепила, видя себя, пытался вычитать из междустрочий оправдание, но не находил.
Открывал новое сообщение: «Ты жалеешь?» стёр. «А если бы ты остался?» тоже стёр. В итоге отправил нечто совсем иное:
«Дед, привет.
Спасибо, что рассказал. Не знаю, что сказать. В семье про бабушку говорят, будто она всегда была «бабушка», без вариантов.
Я не осуждаю. Я сам недавно выбрал работу вместо человека. У меня девушка была. Как раз устроился работать, хорошие смены стали попадаться. Всё время на подработке она жаловалась, что не видимся, что я вечно в телефоне, уставший, срываюсь. А я ей: потерпеть надо, всё наладится.
Потом она сказала, что устала ждать. Я ей это твои проблемы. Грубо сказал (и цитировать не буду).
Теперь прихожу ночью в общагу, разогреваю яичницу и думаю, что выбрал деньги и доставку, а не человека. Тоже делаю вид, что так и надо.
Наверное, семейное у нас такое.
Саша».
Дальше пришло письмо на листе в линейку клетка закончилась. Дочь пояснила, что у отца просто тетрадь дописалась.
«Сашка!
Про «семейное» хорошо сказал. У нас все любят валить на род пил, потому что дед пил; кричит потому что бабка строгая была. А на самом деле каждый раз выбор свой делаешь, просто страшно признать поэтому про наследственность придумываем байки.
Когда я вернулся с Севера, думал вот теперь жизнь начнётся: машина, комната в общаге, в кармане деньги. А вечерами садился на кровать и не знал, куда себя деть. Друзья разъехались, в цеху новый мастер в комнате пыль да старый радиоприёмник.
Однажды поехал к дому той, что не стала тебе бабушкой стою напротив, на окна смотрю. В одном горит свет, в другом темно. Пока не замёрз смотрел. Вдруг вижу: она выходит с коляской, рядом мужчина, за локоть держит. Они что-то обсуждают, смеются. Я спрятался за дерево, как пацан. Стоял, пока они за угол не ушли.
В тот раз понял: никто меня не предавал. Я свой путь выбрал, она свой. Просто признаться себе получилось лет через десять.
Ты пишешь выбрал работу, а не девушку. Может, ты не работу выбрал, а себя. Тебе сейчас важнее самому вытащить себя из долгов и это не хорошо, не плохо, это просто так.
Самое обидное редко умеем друг другу прямо говорить: «мне сейчас важнее вот это, не обижайся». Начинаем выкручиваться, и все обижаются.
Пишу не для того, чтобы ты побежал её возвращать. Не уверен, надо ли. Может, когда-нибудь будешь стоять под чужим окном и подумаешь, что мог сказать честнее.
Старый твой дед Николай».
Сидел я с письмом, в общаге на подоконнике, телефон горел в руке. За окном машины скользили по лужам, кто-то курил на крыльце, из соседней комнаты грохотал бас.
Долго думал, что ответить. Вспомнил себя под окнами бывшей, когда она уже трубку не брала: смотрел на занавески, на свет думал, что сейчас выйдет, отдёрнет увидит меня. Не вышла.
Написал:
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном. Спрятался, увидев, как она вышла с каким-то мужиком, у того рюкзак, у неё пакет с продуктами, они смеялись. Я подумал, что меня вычеркнули из жизни. А сейчас, читая тебя, думаю может, я сам ушёл.
Ты пишешь понял через десять лет. Я надеюсь, получится быстрее.
Я не побегу её возвращать. Я хотя бы перестану делать вид, что мне всё равно.
Внук Саша».
Дальше было письмо про другое.
«Сашка!
Ты когда-то про деньги спрашивал. Я не отвечал не знал, с чего начать. Сейчас попробую.
В нашей семье деньги были как погода говорили либо когда всё совсем плохо, либо когда вдруг хорошо. Твой отец однажды спросил, сколько я зарабатываю. Я тогда подработал, получил больше обычного, гордо назвал сумму. Он глаза округлил: «Ты что миллионер?» а я смеюсь: «Пустяки!»
Потом меня сократили, зарплата стала вдвое меньше. Он опять спрашивает: «А почему мало?» «Что, хуже работать стал?» Я разозлился, наорал, сказал ничего не понимаешь, неблагодарный. А он просто числа пытался понять.
Я потом всю жизнь вспоминал этот разговор: научил его не спрашивать про деньги. Он вырос, никогда больше не спрашивал просто тихо подрабатывал, таскал коробки, кому-то что-то чинил. А я считал: сам должен догадаться, как мне тяжело.
С тобой не хочу этой ошибки. Поэтому прямо говорю: пенсия у меня небольшая, на лекарства и поесть хватает. На машину не накоплю, да и не нужно. Сейчас собираю только на новые зубы старые не справляются.
А ты сам как, справляешься? Не к тому, что начну что-то отсылать или носки покупать. Просто знать бы: не голодаешь, не спишь на полу?
Если неудобно писать можешь одно слово «нормально» кинуть, пойму.
Дед Николай».
Внутри что-то сжалось. Вспомнил, как в детстве у отца пытался узнать, сколько зарабатывает, а в ответ отшутки и раздражённое «ещё узнаешь». Вырос с чувством: деньги тема табу.
Долго думал, потом написал:
«Дед, привет.
Я не голодаю и не сплю на полу. Кровать есть, даже с матрасом не лучший, но нормальный. За общагу плачу сам с отцом так договорились. Иногда задерживаюсь, но пока никто не выселил.
На еду хватает, если не тратить лишнего. Когда совсем туго беру смену побольше, потом неделю как зомби. Но это мой выбор.
Неловко, что ты спрашиваешь, а я не могу тебе наподобие спросить: «А тебе хватает?» Но ты уже сам ответил.
Мне было бы проще, если бы ты просто написал «у меня всё хорошо» да и всё привык, что взрослые ничего не объясняют.
Спасибо, что написал про деньги.
Саша.»
Долго крутил телефон, потом вторым сообщением дописал:
«Если когда-нибудь захочешь что-то купить, а не хватает пенсии ты скажи. Не обещаю, что смогу, но знать буду».
И отправил.
Ответ деда вышел самым неровным буквы плясали, строки убегали набок.
«Сашка!
Прочитал твоё про «если не хватит». Сначала хотел написать мне ничего не надо, мне и так всего достаточно, я только таблетки покупаю. Потом хотел пошутить, что если очень приспичит, попрошу у тебя новый мотоцикл.
А потом подумал: всю жизнь делал вид крепкого мужика, который сам со всем управится, а теперь старик, стесняюсь даже внука о пустяках попросить.
Так что скажу: если когда-нибудь понадобится что-то, чего позволить не могу постараюсь не делать вид, что не важно. Пока у меня есть чай, хлеб, таблетки и твои письма. Это не высокопарно, я по списку.
Раньше думал, мы с тобой совсем разные: ты с этими своими приложениями, я с радиоприёмником. А сейчас читаю и понимаю, много общего: оба не любим просить, оба делаем вид, что всё равно, а на самом деле важно.
Раз уж пошёл честный разговор, напишу вещь, про которую в семье не говорят. Не знаю, как ты отреагируешь.
Когда родился твой отец, я был не готов: только устроился на работу, дали комнату, думал вот оно счастье. А тут ребёнок крики, пелёнки, бессонные ночи. Приходил с ночной, а он вой стоит. Я злился. Однажды так бросил бутылку, что стекло об стену всё разбилось, молоко по полу. Бабушка рыдает, ребёнок орёт, я стою хочется уйти и не возвращаться.
Не ушёл, остался. Но потом всю жизнь делал вид, что это была просто усталость, а на самом деле почти сбежал. Если бы убежал ты бы сейчас эти письма не читал.
Не знаю, зачем тебе знать. Наверное, чтобы понял твой дед не герой и не пример, обычный иногда хочется всё бросить и исчезнуть.
Если после этого затруднительно дальше писать я всё пойму.
Дед Николай».
Читая, то холодом по коже, то жарко. Дед, который всегда был для меня запахом мандаринов и ощущением пледа, вдруг стал совсем другим: уставший мужик, общага, крик ребёнка, молоко на полу.
Вспомнил, как прошлым летом работал в детском лагере: всё время мальчишка ревел, просился домой и я однажды сорвался, накричал на него, схватил за плечо крепче, чем стоило. Мальчишка испугался, заплакал, а я потом всю ночь не мог уснуть: думал, что стану плохим отцом.
Сидел над пустым окном сообщений. Пальцы вывели: «Ты не чудовище» стёр. «Я всё равно люблю» и это стёрлось.
Отправил:
«Дед, привет.
Я не перестану писать тебе. Не знаю, что отвечать на такие вещи. В нашей семье про такое не говорится. Про крики, про желание уйти у нас либо молчат, либо шутят.
Прошлым летом я работал в лагере. Там был мальчик, который всё время плакал, просился к маме. Я однажды накричал так, что испугался самого себя. Всю ночь думал, что плохой человек, что мне нельзя быть отцом.
То, что ты написал, не делает для меня тебя хуже. Это делает тебя настоящим.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь своему сыну так написать, если он у меня будет. Но, может, попробую хотя бы не делать вид, что всегда прав.
Спасибо, что не ушёл.
Саша.»
Отправил и впервые ждал ответа, не как вежливости, а своего.
Через пару дней ответ. В этот раз дочь не фотку прислала, а перепечатала от руки: «Освоил голосовые, но просил переписать не пугать тебя».
На экране новое фото листа в линейку:
«Сашка.
Читал твоё письмо и подумал ты куда смелее меня в свои годы: хотя бы признаёшь, что страшно. Я в твои годы всё делал вид, что мне ничего не страшно, а потом бил мебель.
Не знаю, будешь ли ты хорошим отцом. И ты не знаешь это только временем проверяется. Но то, что вообще задаёшься этим вопросом многого стоит.
Ты написал, что я для тебя живой это редкий комплимент. Обычно говорят: упрямый, вредный. А живым никто не звал давно.
Раз уж дошли до таких разговоров спрошу и я. Если устанешь от моих писем, скажи. Могу писать реже или только по праздникам. Не хочу перегружать тебя прошлым.
Ещё если захочется просто так приехать, без повода я всегда дома. Для тебя на кухне табуретка и кружка. Кружка чистая проверил.
Твой дед Николай».
Я улыбнулся словам про кружку. Представил эту кухню: табуретка, глюкометр на столе, пакет картошки у батареи.
Открыл камеру, сфоткал свою общажную кухню: мойка с посудой, страшная сковородка, пачка яиц, чайник, две кружки (одна с трещиной), банки с вилками на подоконнике.
Отправил деду фото и подписал:
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек хватает. Если захочешь приезжай просто так, я тоже буду дома. Ну, почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда не знаю, что писать, но читаю всегда.
Если хочешь расскажи не про работу и не про еду. Что-нибудь, что никогда никому не рассказывал не потому, что стыдно, а потому что просто не было с кем.
С.»
Отправил, и понял только что впервые спросил взрослого в семье, о чём раньше не спрашивал.
Положил телефон на стол, экран выключился. На плите тихо шкворчала яичница. В соседней комнате кто-то хохотал.
Я перевернул яйца, выключил газ, сел на табуретку и представил, как когда-нибудь напротив меня так же сидит дед, кружку держит, рассказывает уже не на бумаге, а вслух.
Не знал, приедет ли дед, что дальше будет. Но от того, что есть человек, которому можно отправить фото своей грязной кухни и написать: «а у тебя как», вдруг стало спокойно, и даже тесно в груди.
Посмотрел на чат: клетка, линейка, короткие «С.». Положил телефон экраном вниз чтобы не пропустить новое.
Яичница остыла, но я съел её до конца, не спеша, будто делил с кем-то.
Слово «люблю» так ни разу и не появилось. Но между строк уже что-то было, и этого для нас обоих пока хватало.
