Я стояла на кухне среди стеклянных теней, окружённая запахами вялых яблок и вечно остывающего чая, когда вдруг зазвонил телефон. Он надрывался, словно кто-то барабанил ладонью по стеклу забытого оконца зимней дачи длинные, невыносимо упёртые гудки, будто ночная ворона пыталась докричаться до меня сквозь метель. В этих звуках сквозила узнаваемость, и я знала: звонит Виктор. Тот самый, который ушёл в чужую весну пять лет назад, увёл с собой всё тепло и снега не оглянулся.
Я не спешила отвечать, смотрела сквозь мутное оконное стекло на двор, где снег был уже синий и подвижный, дети носились не по земле, а будто по льду в забытом северном городе. В воздухе висел вопрос: зачем? Зачем оживать у меня на языке, если всё раздено и выжжено? Но телефон не сдавался, вызывал меня в загадочную действительность.
В конце концов я подняла трубку, будто вынула рыбу из проруби.
Алёна, привет, голос Виктора хрустел, как первый мороз на реке. Мне нужно поговорить срочно.
О чём? я уселась, обняв телефон обеими руками, готовясь не слушать, а держать оборону. Виктор всегда умел так просить, будто на его просьбах скользили санки судьбы оттолкнуть было невозможно.
Встретимся? Только не по телефону. Мне нужно тебе всё объяснить, он был зачерствевший, но настойчивый.
Говори сейчас, ответила я. По-другому не будет.
Из трубки донёсся тяжёлый, как зимний тополь, вздох.
У Светланы рак, проговорил он, последний акт. Говорят, у неё осталось два, ну три месяца
Светлана та, к которой он убежал, оставив меня среди угольных вечеров, та, которая родила ему сына Серёжу, мальчика с глазами, вечно смотрящими сквозь. Я почувствовала, как поднимается в груди ледяная волна: Виктор озвучит просьбу, за которую мне придётся дышать льдом.
Мне жаль, сказала я, словно перекладывая камни с одной ладони на другую. Не понимаю, при чём тут я.
Я не знаю, к кому обратиться, Алёна, жалобно выдохнул он. Только ты…
За окном на осыпавшейся ветке тополя уселась чёрная ворона. Она не моргала, наблюдая за мной, будто знала больше всех.
Давай встретимся, настаивал Виктор, поговорим о Серёже.
Хорошо, кивнула я, произнося слова чужим голосом. Завтра, кафе на Большой Морской, три часа.
Я повесила трубку, и тишина потекла по кухне холодным молоком. На холодильнике перекосилось старое фото: мы вдвоём с Виктором на залитой солнцем даче, ещё держимся за руки. Я не снимала снимок не потому, что забывала, а, наверное, потому, что в нём был кусочек меня, дооттаивающий и теперь.
На следующий день я пришла в кафе едва рассвело. Заказала чёрный, как январская ночь, чай, развела его в стакане и ждала. Виктор явился через десять минут исхудалый, с истончившейся шеей и блестящими, как льдинки, глазами. Он кивнул, неусидчиво ёрзая, будто холод от улицы въелся в его кости.
Спасибо начал он, поймал мой взгляд. Я не могу говорить долго.
Начинай, чего тянешь, я скрестила пальцы на тёплой чашке.
Светлана ей конец. Химия только мучает, врачи руками разводят. Родных нет, мать умерла, отца не было. Серёже пять лет. Он останется один
Я отпила чаю, чувствуя, как каждое слово выбивает ступени подо мной.
Я прошу тебя… заторопился Виктор, словно его мысли спешили перед весенним паводком. Помоги нам деньгами. На лечение, на сиделку. Я верну, только у меня нечего продать…
Сколько? спросила я, чувствуя, что говорю во сне.
Два миллиона Рублей.
Я уронила чашку на стол, разлила на скатерть бурое озеро.
Два миллиона, повторила я, С чего бы? У тебя своей холодной квартиры нет?
Та, что на улице Республиканской! он вцепился взглядом. Ты сама говорила жить там не будешь, может, продашь?
Квартира, которую родители подарили мне, когда я стала невестой. Позже Виктору, на его день рождения, ещё до того, как зима поселилась между нами. Он сдавал её, пил чай с нового самовара, а теперь хочет, чтоб я её продала ради чужой боли.
Абсурд, сказала я, Ты просишь вернуть тебе подарок, чтобы я заплатила за твои ошибки?
Пойми, он обхватил голову руками, иначе никак. Мальчик же
У него есть отец, отрезала я. Я тут лишняя.
Я ушла, не ответив на его тяжёлый взгляд. По дороге домой снег хрустел как сухарь, телефон дрожал в ладони.
Вечером я позвонила Марине, той самой, с которой делила институтские пироги и ночные экспедиции по крышам.
Ох, ну и бесстыдник же он её голос был сиплым, но твёрдым как ледяная корка на реке. Зачем тебе платить за похмелье его счастья?
Я рассказала ей всё. Про мальчика, про болезнь, про квартиру.
Жалость это роскошь, заключила Марина. Твоя совесть чиста, ты никому ничего не должна, не собирай чужое горе как грибы в осеннем лесу.
Ночью мне приснилась дача: я срываю с гвоздя старую фотографию, а лица на ней плывут, то ли Виктор, то ли кто-то другой бесконечно меняются, будто я живу в зеркальном лабиринте.
Через два дня Виктор позвонил вновь на этот раз сухо, без предисловий.
Подумай о Серёже Мальчик не виноват!
Я не собираюсь участвовать, прошептала я.
Тогда если Светлана умрёт может, ты станешь ему временной матерью? Я не справлюсь
В ушах зашумел дождь, хотя за окном мела метель. Лицо Виктора расплывалось внутри головы, меняясь на другие, чужие черты.
Ты просишь, чтобы я стала матерью твоему сыну? Моё единственное «нет» перекрывает всю тишину этой зимы. Забудь. Я больше не героиня в твоих снах.
Я швырнула телефон на пол, почувствовала под ладонью холод, каким выстилают дно колодца.
Вечером пришла Наталья моя взрослая дочь, уже давно не диковинный цветок, а самостоятельная горделивая сирень. Сняла куртку, села едва слышно.
Папа говорил Что ты холодная, она смотрела искоса, как всегда в минуты серьезных разговоров.
Я берегу свою зиму, ответила я, наливая ей терпкого чая.
Мама, но это ведь ребёнок… Тебе бы хватило сил, хоть немного…
Ты сама стала взрослой, сказала я ей. Я никому ничего не должна, кроме себя самой.
Наталья ушла, оставив чашку недопитой и воздух натянутым, как филигранный ледяной купол.
Потом дни уползали один за другим Виктор звонил, то просил, то угрожал, то подсылал Серёжин портрет, будто бы я могла растаять от одной криво нарисованной улыбки. Даже тени в квартире стали чужими.
И вот однажды вечером звенящая тишина оборвалась на пороге стояла сама Светлана, как призрак без возраста. В комнате пахло больницей и засохшей черёмухой.
Я не прошу любви, сказала она усталым, точёным голосом. Просто не оставьте его одного. Хотя бы на время.
Вы сильная, кивнула она на прощанье. Только эта сила от больших морозов.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире стало так пусто, будто я одна на старой бородатой картине Шишкина.
Ночами я слушала ветер, думала, была ли права. Или просто превратилась в сосульку ни горячей, ни холодной, а вечной.
Но утром я нашла в себе силы повторить это не моя история. Сказала Виктору при встрече: я не продам подарок, не буду матерью чужому сыну, не стану спасать твою скользкую весну.
Две недели снег лежал мраморной пустотой, телефоны молчали. Ко мне ходила Марина пить чай и молчать со мной.
Я работала, читала, гладя кота по серому боку. По вечерам наблюдала, как во дворе под фонарями кружатся дети, такие же чужие, как и Серёжа. Мысленно отпускала все обиды, как птиц на февральском небе.
Однажды пришла смс от Натальи: «Мама, ты была права. Прости».
Я улыбнулась и ответила: «Люблю тебя. Береги зиму».
Я опять сидела у окна, чай был горячим, комната маленькая, но собранная точно снежная крепость. Я не стала чужой героиней, не принесла на жертвенник свою жизнь, но сохранила себя настоящей, суровой и честной в своей тихой победе.
Пусть снег укроет старое, пусть весна придёт когда-нибудь. Я больше не буду страдать по чужой вине.
Я сделала глоток чая, открыла книгу, за окном медленно сияло солнце над спящими тополями, и мир кружился без меня но уже не против меня.
