Геннадий возвращается с охоты злой, как оса в банке. Сапоги скидывает у порога – один влево, другой вправо. Куртку швыряет на крючок, промахивается, даже не поднимает. Проходит на кухню, гремит чайником.
Наташа сидит в комнате, листает телефон. Слышит, как муж ходит – тяжело, нервно, каждый шаг будто претензия. Рыжий пёс Фунтик лежит у её ног, положил морду на лапы. Уши прижал, хвостом не виляет. Он всегда чувствует, когда хозяин в таком настроении, и старается не попадаться на глаза.
– Так, – Геннадий встаёт в дверном проёме, руки в боки, как делает всегда, когда произносит что-то, по его мнению, окончательное. – Пёс для охоты не годится. Бестолочь, а не собака. Натаскивал-натаскивал – толку ноль. Утка падает – он сидит. Заяц мимо – зевает. Надо избавляться.
Наташа поднимает глаза. Смотрит на мужа спокойно, внимательно, как смотрят на человека, который сказал что-то очень глупое, но ещё сам этого не понял.
– Избавляться? – переспрашивает она, словно пробует слово на вкус.
– Ну а что? Кормить дармоеда? Охотничья собака должна охотиться. А этот… – Геннадий машет рукой в сторону Фунтика, который прижимается к Наташиной ноге ещё плотнее. – Завтра отвезу к Петровичу, может, согласится убрать. А нет – так на трассу выкину.
«На трассу выкину» – вот тут что-то внутри Наташи щёлкает.
Она молча встаёт. Фунтик тут же поднимается за ней, тревожно глядит снизу вверх. Наташа проходит мимо мужа в прихожую, открывает антресоль и достаёт чемодан – большой, синий, на колёсиках. Тот самый, с которым когда-то ездили в Одессу, когда ещё ездили куда-то вместе.
Геннадий прослеживает за ней взглядом, но ничего не говорит. Решает, видимо, что жена затеяла сезонную перекладку вещей.
Но Наташа открывает Генкину половину гардероба.
Рубашки – раз, два, три, четыре. Аккуратно. Трусы, носки – в боковой карман. Джинсы – одни выходные, одни рабочие. Свитер серый, подарок матери. Бритвенный станок из ванной. Зубная щётка.
Геннадий появляется в дверях спальни и несколько секунд молча смотрит. Потом доходит.
– Ты это что делаешь?
– Чемодан тебе собираю, – отвечает Наташа тем же тоном, каким говорит «ужин на плите» или «хлеб кончился».
– Какой чемодан? Зачем?
– Ну ты же сказал – избавляться надо. Вот я и избавляюсь.
Геннадий моргает. Потом садится на край кровати медленно, будто ноги подвели.
– Из-за собаки?
– Не из-за собаки. Из-за тебя.
Она застёгивает молнию и выпрямляется. Фунтик тихо входит в комнату и ложится у порога, будто караулит.
– Я тебе скажу, Гена, раз уж пошёл разговор. Ты Фунтика дармоедом называешь. Охотиться не умеет, толку нет. А давай посчитаем, от кого тут толк есть.
– Наташ, ну что начинаешь.
– Фунтик утку не приносит, это правда. Зато он каждое утро встречает меня так, будто я полгода в командировке была. Лапу кладёт на колено, когда я плачу. А я плачу, Гена, часто. Потому что ты приходишь с работы – и в телевизор. С охоты – на диван. Со мной последний раз нормально разговаривал, когда счёт за электричество большой пришёл. Три предложения подряд – это было событие.
Геннадий открывает рот.
– Сравнила тоже – я и собака.
– Не сравниваю. Констатирую. Фунтик живой. Чувствует. Любит. Просто так, бескорыстно. Ему не нужно, чтоб я была худая или борщ варила. Ему нужно, чтоб я была. Ты, Гена, когда последний раз радовался, что я есть?
Тишина в комнате повисает, как бельё на верёвке – тяжёлая, мокрая, неудобная.
Геннадий смотрит на чемодан. Потом на жену. Фунтик поднимает голову и смотрит на него без обиды, без злости. Просто смотрит. Собаки не умеют держать зло, у них для этого сердце слишком большое.
– Я же не всерьёз, – говорит Геннадий. – Погорячился. Мужики смеялись.
– Мужики смеялись. И ты, чтоб перед ними стыдно не было, решил живое существо выбросить. Которое тебе доверяет. Которое бежит к тебе, когда ты домой приходишь. А что ты его выкинешь – он не знает. Он думает, что ты хороший.
Геннадий трёт лицо руками. Щетина колется – не брился два дня на охоте.
– И что, чемодан – это серьёзно?
Наташа молчит. За окном воробьи скандалят на рябине. Холодильник гудит и замолкает.
– Серьёзно, Гена. Дело не в Фунтике. Фунтик – последняя капля. Ты так про живое существо – «избавиться», «на трассу». А если завтра я не угожу – тоже избавишься? К маме отвезёшь – не пригодилась, мол, забирайте?
– Ну загнула.
– Это ты загнул. Давно. Перестал видеть, что вокруг живые. Я живая. Фунтик живой. Мы не инструменты. Не ружьё, которое можно продать, если криво стреляет. Мы семья. А семьёй не разбрасываются.
Геннадий сидит и чувствует себя так, как давно не чувствовал. Раньше-то как – он сказал, жена согласилась. Не потому, что Наташа бесхарактерная. Она умела промолчать – терпеливо, по-бабьи. Берегла. Сглаживала. А он привык, что можно говорить любую чушь – и ничего не будет.
А вот – бывает.
Фунтик подходит к Геннадию и тычется мокрым носом в руку. Просто подходит, потому что видит: человеку плохо. А когда плохо – надо быть рядом. Фунтик это знает не умом – нутром, всей своей рыжей шкурой.
Геннадий смотрит на пса. На мокрый нос, карие глаза, на хвост, который робко шевелится – мол, ну что, мир?
И тут его пронимает. Не до слёз – мужик всё-таки. Но что-то переворачивается внутри, как лодка на волне – бултых, и ты уже по другую сторону.
– Наташ. Убери чемодан.
– Зачем?
– Потому что, – он гладит Фунтика по голове, – дурак я.
– Это я знаю. Вопрос – дурак, который всё же учится, или которому хоть кол на голове теши.
Геннадий усмехается. Даже сейчас – умела.
– Учится. Прости. За Фунтика. И за всё.
Наташа подходит к чемодану, расстёгивает. Достаёт бритву, щётку, кладёт на тумбочку.
– Рубашки сам повесишь.
Геннадий кивает. Наклоняется к Фунтику и чешет за ухом.
– Ну что, дармоед, – голос его дрожит. – Живём дальше?
Фунтик виляет хвостом так, что чуть не сносит торшер. Подпрыгивает, лижет в нос. Садится и смотрит на обоих с тем выражением, которое бывает только у собак: абсолютного, ничем не заслуженного счастья.
На следующую охоту Геннадий едет без Фунтика. Возвращается с двумя утками и пакетом сахарных косточек с рынка.
– Это кому? – спрашивает Наташа, хотя и так знает.
– Дармоеду, – бурчит Геннадий. И улыбается.
А чемодан Наташа убирает обратно на антресоль. Но не глубоко. Так, чтобы можно было достать.
На всякий случай.
