Теперь, спустя годы, этот случай вспоминается как одно из главных чудес моей жизни. Всё началось в октябре, когда я нашёл его у дороги.
Щенок сидел на обочине шоссе, мокрый и совсем маленький, и смотрел на проезжающие машины так, словно ждал кого-то конкретного. Я тогда ехал на дачу за картошкой, притормозил на секунду – думал, просто посмотрю. Но щенок поднял голову, и всё было решено. Картошка осталась в земле ещё на неделю.
Назвал его Марс. Имя придумала соседка Вера Ивановна, когда увидела в коридоре рыжее, ушастое существо с лапами не по размеру.
– Рыжий, носатый, непутёвый, – сказала она. – Марс. Самое то.
Я тогда засмеялся.
Марс рос быстро. К весне он уже занимал всю левую половину дивана и считал это своим законным местом. Я сначала ругался, потом перестал. Спать одному в квартире было хуже, чем с собакой, которая сопит и иногда дёргает лапой во сне.
Мы подружились не сразу, а постепенно, как дружат люди, которым некуда особенно торопиться. Утренняя прогулка. Миска с едой в семь вечера. Телевизор. Иногда я разговаривал с Марсом вслух. Он сидел рядом и слушал с серьёзным видом, только иногда зевал, показывая все зубы.
– Ты прав, – говорил я. – Хватит.
И выключал телевизор.
***
Авария случилась в апреле, когда мы возвращались с вечерней прогулки.
Я потом плохо помнил, как именно. Скользко, машина вылетела на тротуар из-за угла, Марс был на поводке, а потом поводок оборвался. Меня отбросило на бордюр. Ударился боком, несколько секунд лежал и слышал только собственное дыхание и чей-то далёкий крик.
Когда поднялся, Марса рядом не было.
Поводок лежал на асфальте. Пластиковая застёжка треснула пополам.
Я искал до полуночи. Обошёл три квартала, звал по имени, спрашивал прохожих. Прохожие качали головами. Кто-то сказал, что видел рыжую собаку, которая бежала в сторону железнодорожного переезда, но это было минут сорок назад, и дальше не видели.
Дома я сел на кухне и долго смотрел на пустую миску.
Потом встал. Написал объявление, распечатал на принтере двадцать листов. Утром расклеил по всему кварталу, ещё позвонил в три ветеринарные клиники и в приют на улице Шевченко.
– Если поступит рыжий пёс, метис, – говорил я в трубку. – Позвоните, пожалуйста. Вот мой номер.
Прошла неделя.
Потом месяц.
Объявления выцвели под майским дождём, и я переклеил их. Потом переклеил снова в июне. Ветеринарные клиники молчали. Из приюта на Шевченко звонили дважды, оба раза ошибочно, оба раза это была не та собака.
В июле Вера Ивановна осторожно сказала из-за двери:
– Витя, может, возьмёшь другого. Там в приюте столько.
– Нет, – ответил я.
Больше она не предлагала.
Квартира без Марса стала другой.
Не пустой, нет. Вещи стояли на месте, холодильник гудел, соседи топали сверху в половине десятого как обычно. Но что-то изменилось.
Я поднял с пола старый мячик, который Марс гонял по коридору. Положил на полку. Подумал и убрал в ящик. Потом снова достал и оставил на полке.
По утрам рука по привычке тянулась к поводку у двери. Поводок висел. Никуда не надо было идти.
Я начал ходить на прогулки один. Тем же маршрутом, в то же самое время, только без Марса. Сам не мог объяснить зачем. Просто шёл.
В августе позвонила дочь из Киева.
– Папа, приезжай. Поживёшь у нас, отдохнёшь.
– Не могу.
– Почему?
Я помолчал. Сказал:
– Вдруг вернётся.
Дочь тоже помолчала. Потом сказала «ладно» голосом, который бывает, когда человек хочет сказать что-то другое, но решает не говорить.
Марс вернулся в октябре.
Я услышал царапанье в дверь в начале восьмого вечера. Сначала подумал, что показалось. Шум с лестничной клетки, сквозняк, мало ли. Но царапанье повторилось. Настойчиво, с паузами, как будто кто-то знал, что дверь откроется, просто нужно немного подождать.
Я открыл.
На коврике сидел Марс.
Постаревший. Шерсть в нескольких местах подстрижена, там, где, видимо, были раны. Бок левый немного запал. И на шее был ошейник. Чужой, кожаный, коричневый, с латунной пряжкой и маленьким жетоном, на котором было одно слово «Дружок».
Я долго стоял в дверях и смотрел на него. Марс сидел и смотрел на меня. Правое ухо повисшее, рыжее пятно на лбу в форме неровной звезды. Те же глаза, янтарные, с тёмной каймой.
– Ты где был? – сказал я.
Марс встал, шагнул через порог и прошёл в коридор так, как ходят те, кто знает планировку наизусть. Направо, к миске. Миска была там же, где всегда. Пустая, конечно.
Я закрыл дверь. Прошёл на кухню. Руки слегка дрожали, пока я открывал холодильник.
– Ладно, – сказал я. – Ладно.
На следующее утро я поехал в ветеринарную клинику.
Марса осмотрели, сделали необходимые прививки, проверили чип. Я спросил про ошейник. Врач взяла жетон и прочитала вслух:
– «Дружок». Это что, другое имя?
– Кто-то дал ему другое имя, – сказал я.
– Он жил у кого-то?
– Полгода где-то жил. Не знаю где.
Врач посмотрела на меня, потом на Марса, потом снова на меня.
– Бывает, – сказала она. – Собаки иногда уходят, а потом возвращаются. Особенно умные.
Я не ответил. Смотрел, как Марс сидит на металлическом столе с невозмутимым видом и терпит осмотр.
На жетоне с обратной стороны обнаружили номер телефона.
Я позвонил из машины, пока Марс сидел на заднем сиденье и смотрел в окно.
Трубку взяли после третьего гудка.
– Алло?
– Здравствуйте, – сказал я. – У вас был пёс. Рыжий. Вы называли его Дружком.
Долгое молчание.
– Да, – сказал голос. Женский, немолодой. – Был. Он от нас ушёл в сентябре. Мы его искали.
– Он у меня. Это моя собака. Его зовут Марс. Он потерялся в апреле.
Снова молчание. Потом женщина сказала:
– Он жил у нас. Мы его кормили, лечили. У него были раны.
– Спасибо, – сказал я.
– Он хороший пёс.
– Да.
Пауза.
– Вы далеко живёте? – спросила женщина. – От Берёзовой улицы?
– Другой район.
– Господи. Он сам пришёл в апреле. Просто лёг у нашего забора и не уходил.
Я смотрел в лобовое стекло, на серый двор с тополями без листьев.
Разговор закончился как-то сам по себе. Я убрал телефон. Марс сопел на заднем сиденье, лёжа, положив голову на сложенные лапы.
Дома я снял с Марса чужой ошейник. Положил на стол, долго смотрел на него. Коричневый, кожаный, с жетоном «Дружок». Хорошей работы, не дешёвый.
Полгода где-то был пёс. И всё равно пришёл назад.
Я подумал про женщину с Берёзовой улицы. Как она каждый день его кормила, гладила, привязалась, наверное. А потом в сентябре вышла утром, и его нет. И искала. Звонила, может, по объявлениям.
Я взял телефон.
– Это снова я, – сказал я, когда она взяла трубку. – Хотел сказать. Если вы хотите его навестить, я не против.
Молчание.
– Правда? – сказала она.
– Правда.
Она приехала в субботу. Галина Петровна, шестьдесят четыре года, в сером пальто и с авоськой, в которой было яблочное варенье и кулёк с собачьим кормом, тем самым, к которому Марс привык за эти полгода.
Марс её увидел из коридора и не кинулся, нет. Просто подошёл и ткнулся носом в ладонь. Радостно замахал хвостом.
Мы пили чай. Галина Петровна рассказывала, как в апреле нашла его у забора, как возила к ветеринару, как он боялся первые дни, а потом привык. Я рассказывал про аварию, про разорванный поводок, про расклеенные объявления.
Марс лежал между нами на полу и дремал. Иногда поднимал голову, смотрел на одного, смотрел на другого.
– Он выбрал нас обоих, – сказала Галина Петровна.
Я посмотрел на пса. Потом на женщину рядом.
– Похоже на то.
Чужой ошейник я убрал в ящик стола. Не выбросил.
Марс снова стал занимать левую половину дивана и гонять мячик по коридору в час ночи. Объявления на столбах промокли под ноябрьским дождём и отклеились сами по себе.
Галина Петровна приходила по субботам. Приносила варенье, иногда просила совета насчёт смородины – у неё был огород на Берёзовой улице, а я в огородах разбирался. Мы разговаривали, пока Марс дремал между нами.
Однажды вечером я достал из ящика кожаный ошейник с жетоном «Дружок». Посмотрел на него. Жетон блестел под лампой.
В прихожей висели два поводка. Один красный, старый. Один синий, новый, который Галина Петровна принесла в очередную субботу и повесила молча, не спрашивая разрешения.
