Чужое платье
Жила в нашем поселке, аккурат в трех домах от сельской амбулатории, Надежда. Фамилия Беловa, самая обычная, как и сама Надя: женщина тихая, скромная, не приметная, будто полуденная тень от березы на пожарной линии. Трудилась Надя в местной библиотеке. Зарплату годами не платили, а если и выдавали, то то парами галош, то бутылкой самогона, то перловкой заплесневелой, что только птицам сгодится.
Мужа у Нади не было. Уехал когда-то за длинным рублем на Крайнюю Севере, когда дочка, Люба, только в пеленках плакала, и пропал. Кто-то говорил, что новую семью завёл, кто-то шёпотом затерялся в тайге, да уже никто не знал правды.
Одна Надя тащила Любу на себе. Работала из последних сил, по ночам сидела за швейной машинкой мастерица ведь. Главное, чтоб у дочери колготки без дыр, банты в косах не хуже, чем у девочек в школе.
А Люба росла… Что за диво-девка. Красота, как из народной сказки: глаза яснее майского неба, коса золотая, стан тонкий. Но характер огонь: гордая, с обидой к своей бедности, стыдилась их жизни. Молодость, хочется ведь блистать, на танцы ходить, а тут сапоги третий год латанные.
Пришла весна. Выпускной класс. Сердца девушек дрожат, строят мечты.
Зашла Надя ко мне, Валентине Семёновне, давление померить. Было это в начале мая, когда черемуха только набирает цвет. Сидит на кушетке, худенькая, плечи острые, кофточка вытертая.
Семёновна, шепчет и пальцы мнёт. Беда у меня. Люба на выпускной идти отказывается, слёзы льёт.
Почему? спрашиваю, манжету затягиваю.
У Ленки Зотовой, дочка главы сельсовета, новое платье из города, импортное, пышное. А у меня… Надя так тяжело вздыхает, что у меня сердце обрывается. Даже на ситец денег нет, все запасы к весне кончились.
И что делать будешь?
Придумала, глаза её оживились. У моей покойной матери в сундуке шторы валялись, толстый атлас, цвет красивый… Отпорю старое кружево, бисером расшью. Будет не платье, а чудо!
Я молча кивнула. Знала я характер Любы ей ведь не чудо, а лейбл нужен, чтоб все видели “дорого-богато”. Но надежда материнская ослепляет.
Весь май свет в окнах Беловых не гас старая машинка стучит, Надя колдует. Три часа в сутки спит, глаза красные, руки колотые а счастья столько!
Беда грянула за три недели до выпускного. Я пришла мазь принести Надя жаловалась на поясницу, и вижу: на столе не платье, а самая настоящая мечта. Ткань льется, серо-розовый отлив как небо перед грозой, каждый шов бисером вышит.
Ну как? спрашивает Надя, робко, детски. Руки дрожат, в пластырях.
Царица, честно говорю. Золотые у тебя руки! Люба видела?
Нет, из школы ждём. Сюрприз готовлю.
И в этот момент хлопает дверь. Вбегает Люба, злая, с портфелем наперевес.
Ленка опять хвастается! кричит. Ей лаковые туфли купили! А я?! В кедах драных?
Надя берёт платье с любовью:
Доченька, смотри… Готово.
Люба замерла, смотрит. Я уже радоваться начала, а она вдруг вспыхнула:
Это что? ледяной голос. Бабушкины шторы! Я узнала! В сундуке нафталином пахли! Шутишь?
Люба, атлас, посмотри, как сидит…
Шторы! завизжала Люба. Ты хочешь чтобы я вышла на сцену в занавесе? Чтобы пальцами тыкали? Нищебродка Белова! Не надену! Лучше утоплюсь!
Выхватила платье, швырнула на пол, топнула ногой. Прямо по бисеру, по труду материнскому.
Ненавижу! кричит. Всех! Ты не мать, а тряпка!
В комнате повисла жуткая тишина.
Надя побледнела, стала одного цвета с печью, но не закричала, не заплакала. Медленно подняла платье, отряхнула и прижала к груди.
Семёновна, шёпотом сказала, иди, нам поговорить надо.
Я ушла. Сердце не на месте, ремень бы да девку выпороть
А утром Надя исчезла.
Люба прибежала ко мне в обед лицо смертное, страха полные глаза.
Тётя Валя… Семёновна… Мамы нет.
Как нет? На работе?
Нет! Библиотека закрыта, дома не была… И икона нет…
Какая икона?
Николая Чудотворца, в красном углу. Бабушка говорила оберег. Мама повторяла: Последний хлеб на чёрный день.
У меня похолодело внутри. Поняла, что Надя поехала икону продавать чтобы дочери на платье добыть. В те годы за икону могли столько дать, сколько за годовой деревенский доход, но и погибнуть легко
Смотри ветра в поле, прошептала я. Ох, Люба…
Три дня мы жили как во сне. Люба у меня ночевала, не ела, только воду пила. На крылечке сидит, ждет, каждую машину к калитке бегом.
Я виновата, твердит ночью. Словом убила мать. Если вернётся в ноги ввалюсь…
На четвертый вечер звонок. В медпункте.
Алло! кричу.
Валентина Семёновна? мужской голос, усталый. Из районной больницы беспокоят, реанимация.
Я в кресло рухнула.
Что случилось?
Женщина поступила трое суток назад, без документов. На вокзале нашли, инфаркт, успела назвать ваш посёлок и фамилию. Белова Надежда.
Жива?!
Пока да, но состояние тяжёлое. Срочно приезжайте.
Как мы ехали отдельная песня. Автобус ушёл, к председателю бежать умолять машину выделить. Дали старый УАЗик с шофёром Петей.
Люба всю дорогу молчит, вцепилась в дверь, костяшки белые, губы едва шевелятся молится, я думаю, первый раз по-настоящему.
В больнице пахнет хлоркой и тишина, где жизнь и смерть борются.
Врач молодой, с красными глазами:
К Беловой? На минуту. Слёзы ни-ни. Волновать нельзя.
В палате аппараты пищат, трубки, и под одеялом наша Надя будто маленькая подушка, серая, глаза тёмные, черты мелкие.
Люба увидела на колени упала, лицом к матери, плечи трясутся, звук не издаёт.
Надя веки приоткрыла, мутно смотрит. Рукой по голове дочери поглаживает.
Любочка нашлась
Мама, Люба слёз не сдерживает, целует руку.
Деньги продала В сумке купи платье с люрексом как ты хотела
Люба подняла голову слёзы потоком.
Не надо мне платья, мама! Не надо! Зачем ты?
Чтобы красивая была чтобы не хуже людей
Я стою у двери, дыхание перехватило, слёзы душат. Думаю: материнская любовь она не думает, не считает. Отдаёт всё, даже сердце. Даже если дитя неразумно, и обидело.
Через пять минут врач нас выгнал:
У неё сил нет, кризис миновал, но сердце слабое. Лежать долго.
Так начался месяц ожидания. Надя в больнице, Люба навещает её ежедневно утром экзамены, после обеда на попутках в райцентр. Бульоны варит, яблоки натирает сама доставляет.
Изменилась девчонка тишь да гладь, дома всегда убрано, огород прополот. Вечером ко мне рассказывает, в глазах мудрость.
Семёновна, говорит, да я платье то после той ночи мерила. Тайком. Оно нежное, пахнет руками мамы. Я дурой была думала, что платье богатое уважают меня А теперь понимаю: если мамы не станет, мне ничего больше не надо.
Надя пошла на поправку. Медленно, но выкарабкалась. Врачи говорили чудо, а я думаю, что Любина любовь вытащила её с того света. Выписали накануне выпускного бала. Бледная, ноги едва волочит, просится домой.
Настал вечер выпускного.
Вся деревня у школы собралась, аккорды “Ласкового мая” звучат. Девчонки у кого что, у Ленки блестящее платье, как торт, вся важная.
И вдруг толпа расступилась, тишина
Идёт Люба, под руку ведёт Надю. Надя бледная, еле двигается, но улыбается. А Люба
Я такой красоты не видела. На ней то самое платье из бабушкиных штор.
В закатном солнце оно сияет необыкновенным светом. Атлас по фигуре, кружево на плечах переливается. Но главное как Люба идёт, держит голову прямо, в глазах спокойная сила, мудрость. Мать ведёт с такой бережностью, будто хрустальную вазу будто всем говорит: “Это моя мама. Я ею горжусь”.
Местный балагур Коля хотел пошутить:
О, гляньте, занавеска пришла!
Люба остановилась, посмотрела прямо в глаза:
Да, громко сказала. Мамины руки шили. Для меня это платье дороже золота. А ты, Коля, дурак, что не видишь настоящей красоты.
Коля замолк, покраснел. А Ленкино платье как-то сразу потеряло блеск, потому что ценность не в материи, а в любви.
Танцевала Люба мало, всё возле матери сидела, укрывала её, за руку держала столько в этом тепла, что у меня слёзы наворачивались. Надя смотрела на неё, и светилась вся. Она знала всё не зря, спасла икону не рубли, а душа дочери.
Прошли годы. Люба уехала в город, выучилась на кардиолога, умница, спасает жизни. Надю забрала, рядом держит, бережёт как зеницу ока. Живут в мире.
Говорят, икону ту Люба потом нашла годами искала по антиквариатам, купила за большие рубли, теперь она у них в доме на почётном месте, лампадка горит
Смотрю на молодёжь и думаю: сколько же мы обижаем родных ради чужого мнения, топаем, требуем. А ведь жизнь короткая, как летняя ночь. И мама одна. Пока жива мы дети, нас защищает невидимая стена. Уйдёт мама останемся на холодном ветру.
Берегите своих матерей. Позвоните, если они живы, обнимите. А если нет вспомните добрым словом. Они услышат на небесах обязательно.
Помните: не наряды красят человека, а любовь, забота, благодарность. В самых простых вещах вся сила Родины.
