Чужое платье
На нашей улице, аккурат за три дома от сельского медпункта, жила тогда спокойная, незаметная женщина Надежда Белова. Как и полагается в деревне тихая, не шумная, вроде бы и не видно ее, а душа золотая. Работала Надежда библиотекарем в местной сельской библиотеке. Зарплату тогда давали редко, а если выдавали, то, прости Господи, то галошами, то водкой, или затхлой гречкой, на которую уже жучки позарились.
Муж у Нади давно исчез. Как рванул на север за длинным рублем, когда дочка еще совсем крошкой была, так и пропал то ли новую семью завел, то ли сгину где в тундре. Никто не знал. Пришлось ей Людмилу самой растить, тянуть на себе дом. По ночам сидела за «Зингером», шила дочери платья, штопала колготки, чтобы у Люды банты в косах были не хуже, чем у председательской дочки.
Люда росла здоровья, красоты ей хоть отбавляй. Глазищи синие, как васильки, коса словно пшеничное поле, вся звонкая, стройная. Только гордая, до невозможности. Стыдилась бедности. Молодость, хочется быть красивой, бегать на танцы, а туфли уж третий год в ремонте, сапоги клееные да подклеенные.
Пришло выпускное лето, впереди бал. Вот где девичьи сердца и мечты живут. Вошла ко мне Надежда однажды давление померить, на пороге стоит, худенькая, глаза потухшие.
Валентина Семёновна, беда у меня закручивает пальцы, плечи острые под застиранной кофточкой. Люда на выпускной идти не хочет, скандалит.
Почему? спрашиваю, надеваю манжету.
Говорит, не пойду, мол, перед всем классом позориться. У Лены Зотовой платье городское, шифоновое, с пышной юбкой, импортное. А у меня Надя тяжело вздохнула. Да у меня и на ситец денег нет, Валентина Семёновна. За зиму всё съели
Что делать собираешься? спрашиваю.
Придумала я, глаза оживились. У мамы в сундуке лежат старые шторы атлас, добротный, цвет красивый, как закат над Волгой. Отпорю кружево с воротника, бисером обошью платье получится, не хуже покупного.
Покачала я головой характер Люды знаю. Ей ведь важна не красота, а чтоб дорого, чтоб марки виднелись. Но Надя мать, у нее надежда всегда светлая, как весеннее солнце.
Весь май у Беловых свет по ночам не гас. Старая машинка загрохочет: так-так-так Надя сидит, шьёт, глаза красные, пальцы в пластырях, счастливее всех ходит.
За три недели до выпускного захожу к ним мазь для спины принести Надя сгибается, спина у нее огнём печёт. Захожу и диву даюсь: на столе лежит не платье, а мечта. Ткань струится, цвет стальной с розовым оттенком, будто закат перед грозой над Волгой. Всё так искусно, руками любимыми шито.
Ну как? спрашивает Надя, сама дрожит.
Прелесть, Надя, золотые у тебя руки. Люда-то видела?
Нет, сюрприз.
В этот миг влетает Люда, вся горит.
Опять Ленка хвасталась! Туфли ей лаковые купили! А я в чём пойду в дырявых кедах?!
Надя ей вот, доченька, платье готово…
Люда аж онемела, а потом взорвалась:
Это же бабушкины шторы! В сундуке годами лежали, воняют нафталином! Ты меня посмешищем хочешь сделать?! В этом убожестве пойду? Лучше утопиться!
Схватила платье, бросила на пол, наступила на бисер. Долго звенела в доме тишина Надя молча подняла платье, погладила, прижала к сердцу.
Валентина Семёновна, прошептала, уходите, нам поговорить надо.
Я ушёл, сердце было не на месте. Наутро Надя исчезла.
Часа в три Люда прибежала ко мне, заплаканная, глаза из-под лба.
Тётя Валя… мама пропала. В библиотеке нет, дома не ночевала Иконы нет.
Какая икона? обомлел я.
Николая Чудотворца, та, что бабушка с войны сохранила. Мама всегда говорила: Это на чёрный день, судьбу спасёт.
Я сразу понял, что Надя поехала продавать эту икону. Тогда перекупщики за старинные вещи тысячи давали, могли и обдурить, и обокрасть. А Надя, как ребёнок, доверчивая, наверное, хотела на платье дочери заработать.
Сама виновата рыдала Люда ночью, кутаясь ко мне.
Вот вернётся, Валентина Семёновна, я перед ней на коленях буду!
На четвёртый день ближе к вечеру звонок из райбольницы:
Валентина Семёновна? Из ЦРБ, реанимация. Женщина поступила без документов в вокзале плохо стало, сердечный приступ, имя ваше назвала. Белова Надежда. Познаёте?
Жива?! кричу.
Пока жива, но срочно приезжайте.
Мчались мы на стареньком «УАЗике», председатель выделил. Люда всю дорогу немая, руки побелели, губы едва слышно шепчет, молит.
В больнице тишина особая, пахнет хлоркой Врач молодой, усталый:
Пущу на минуту, без истерик!
Зашли в палату Надя лежит, как куколка, крошечная, серая, как зола. При виде Люды у неё глаза блеснули, пальцы через силу легли на дочкину голову.
Людочка нашлась
Мамочка, прости прости меня
Деньги шепчет Надя, в сумке платье купи с люрексом как хотела
Не надо мне платья, мама, слышишь? Мне ничего не надо! Вернись домой!
Чтобы ты красивая была улыбается Надя слабо.
Горло мне перехватило, дышать не мог. Врач нас прогнал:
Сердце слабое, кризис миновал, но лежать ей долго.
Целый месяц Надя в палате провела, Люда каждый день к ней ездила утром школа, после в город, бульоны варит, яблоки трёт. Изменилась совсем глаза взрослые, дом убраный, огород прополот. Вечером отчитается, будто сама уже мать.
Я ведь платье то потом мерила, призналась. Оно такое нежное мамой пахнет. Я только раньше думала, раз платье дорогое, все уважать будут. Теперь понимаю: если мамы не станет, ни одно платье мира мне не будет нужно.
Надя на поправку пошла чудо, врачи говорили, но я знаю, любовь дочери её спасла.
Накануне выпускного вернулась домой. Слабая, ходить еле может, но просилась.
Настал вечер выпускного. Собралась вся деревня у школы. Танцы, музыка, «Ласковый май» гремит. Ленка Зотова барышня в пышном кринолине, сама важная, мальчиков гонит.
И тут идёт Люда, ведёт под руку Надю. Люда в том самом платье из штор.
Блеск у закатного солнца невероятный цвет «пепел розы», ткань струится, кружево искрится. Только главное не платье как Люда шла: с достоинством, как королева, с матерью аккуратно, хрупко, с любовью. В глазах спокойная сила, гордость за маму.
Колька, балагур, хихикнуть хотел мол, занавеска пошла. А Люда ему спокойно, твёрдо:
Да, мамины руки сшили. А для меня оно дороже любого золота. А ты, Колька, совсем красоты не понимаешь.
Парень просто замолк, а Ленка в покупном платье сразу как-то потускнела. Ведь людей красят не вещи, а любовь.
Всю ночь Люда танцевала мало рядом с мамой сидела, укрывала её, руку держала.
Много лет прошли Люда уехала в город, стала кардиологом, людей спасает. Надю к себе забрала, хранит как свет в оконце. Душа в душу живут.
Икону ту, говорят, Люда потом всё же нашла, через антиквариаты, за большие деньги купила и вернула. Теперь висит она в их квартире, лампадка горит всегда
Смотрю временами на молодых и думаю: часто обижаем родных ради чужого мнения, ни на что не обращаем внимания. А жизнь-то скоротечна, как июльская ночь. Мама у каждого одна пока жива, мы дети, есть заветная стена. А уйдёт она настанет пора ветров.
Берегите своих матерей. Позвоните им сейчас, если есть. А если нет вспомните добрым словом. Они услышат даже там, за облаками.
Если близка вам эта история приходите почаще, подписывайтесь. Для меня каждая подписка как чашка горячего чая в долгий зимний вечер. Очень вас ждуА через много лет, разбирая коробки с воспоминаниями, Люда натолкнулась на те самые бисерины кружевные, с потёртостями от маминых пальцев. Долго сидела у окна, потихоньку перебирала их, а за спиной тихо зашуршала Надя:
Нашла?
Нашла.
Они вместе сидели, слушали вечерний шум города, а в сердце было тепло, будто давно забытые светлые майские ночи. И вдруг Люда поняла: счастье это не роскошь в витринах, не ядовитый блеск чужих вещей, а простые вещи, к которым прикасались мамины руки. И пока этот свет есть в тебе, ты никогда не одинок.
