Чужое платье
Жила у нас на улице, буквально в паре домов от сельского фельдшерского пункта, Надежда Павловна. Фамилия у неё была типично русская Белова, и сама она всю жизнь оставалась такой тихой, что за ней разве что тень под берёзой угадать можно было. Работала Надя в местной библиотеке. Зарплату им тогда месяцами не платили, а если и выдавали, то то сапогами, то бутылкой, то мешком гречки, от которой уже дрозофилы бегством спасались.
Мужа у Нади не было, точнее, был, да в неизвестном направлении укатил лет пятнадцать назад “на север” заработать, как все к нам в деревню ехали, за длинный рубль. Только уехал, когда дочка, Людмила, ещё в одну пелёнку завернута была, и сгинул: кто говорит новую семью завёл, кто волки в тайге съели, а кто просто не нашёл, не справился.
Надя поднимала Людмилу одна. Шила по ночам, руки в кровь, чтобы дочери хоть колготки были целы, да ленточки в косах как у всех девчонок. Людмила росла, красавица неописанная: глаза синие, как озеро Байкал на рассвете, коса золотое поле, сама стройная. Характер был сложный: всё ей казалось, что бедность их стыд, позор, что хочется не только жить, но и блистать, веселиться, а в школу всё в тех же зимой клееных сапожках.
Весна настала. Последний школьный год выпускной. Самое время, когда девичье сердце мечет в груди, и о вечностях мечтает, и о жизни красивой.
Как-то заглянула Надя ко мне проверить давление. Было это начало мая, когда черёмуха только-только белеет вдоль дороги. Сидит на кушетке маленькая, худенькая плечи острые, кофточка разошедшаяся.
Валентина Семёновна, шепчет. Пальцы переплела нервно. Беда у меня… Людочка не хочет на выпускной. Кричит, всё, не пойду.
Почему же? спрашиваю, надевая манжету.
А у Ленки Зотовой, дочки председателя, платье из магазина московского, импортный фасон, пышное… А у меня… Надя вздыхает так, будто с плеча рубль уходит. На ситец-то и рубля нет. Всё ушло за зиму.
Что думаешь делать? спрашиваю.
Придумала, глаза блестят, ещё свет есть. У мамы моей в сундуке шторы лежали атлас, цвет красивый, крепкий. Я кружево старое отпарю, бисером расшью. Будет платье казка!
Покачала я головой. Знала Людмилу. Ей не казка нужна, ей чтобы марка видна, чтобы все ахнули, этикетку европейскую увидели. Но промолчала. Материнская надежда она наивна, но свята.
В мае каждую ночь свет в окне у Беловых горел. Старая машинка лязгала, Надя шила, спала три часа в сутки, глаза красные, но счастливая всё равно.
А за три недели до выпускного случилась беда. Пришла я к ним мазь для спины принести: Надя жаловалась, что поясница горит.
Захожу а на столе не просто платье, а мечта. Атлас струится, цвет вечернего неба над Волгой, каждый шовчик забота, и бисер, и кружево всё от сердца.
Ну как? спрашивает Надя, улыбается робко, пальцы в пластырях.
Царица! честно отвечаю. Надя, ты волшебница. Люда видела?
Нет, на уроках, сюрприз готовлю…
Вдруг дверь захлопнулась. Влетает Людмила, красная, злая, портфель летит в угол.
У Ленки опять туфли новые, с лаком! А я в чём? В кедах дырами?
Надя подошла, подняла платье:
Доченька, готово…
Люда застыла. Глаза большие, по платью бегут. Сначала будто обрадуется. А потом вдруг вспышка!
Это што?! голос стал ледяным. Это же бабушкины шторы! Я узнала! Нафталином за тысячу лет провоняли! Ты издеваешься?
Люда, это настоящий атлас, видишь, как сидит…
Шторы! кричит Люда, стекла в окнах дрожат. Ты хочешь, чтобы я на сцену в занавеске вышла? Вся школа смеяться будет! «Бедная Белова в шторах!» Не надену! Никогда!
Вырывает платье, швыряет, ногой по бисеру, по труду.
Ненавижу! Ненавижу нищету! Ненавижу тебя! У всех матери как золото: достают, а ты…
Молчание. Тяжёлое, как туча. Надя бледная, будто в печке побелка. Не закричала, просто тихо подняла платье, отряхнула и прижала к себе.
Валентина Семёновна, иди… Нам поговорить надо…
Я ушла. Сердце ком. Хотелось ремень взять выпороть девчонку.
Утром Надя исчезла.
Люда прибежала к нам в обед. Лицо серое, только страх остался.
Тётя Валя… Семёновна… Мама исчезла.
Как исчезла? Может, на работу?
Нет! Библиотека закрыта, дома не ночевала. И… Люда заикается. Иконы нет.
Какой иконы? едва ручку не выронила.
Николая Чудотворца, та, в красном углу. Бабушка говорила спасает от беды. Мама всегда говорила: “на чёрный день”.
Всё внутри похолодело. Поняла Надя в город уехала, икону продавать ради дочери, ради “городского платья”. А иконы тогда стоили страшные деньги, но и убить могли, и обмануть запросто. Надя доверчивая, как младенец.
Ищи ветра в поле… прошептала я. Ох, Люда, что ж ты натворила…
Три дня жили как в аду. Люда ко мне перебралась, ела мало, сидела на крылечке, смотрела на дорогу: ждет. Каждый звук мотора срывается, бежит чужие люди.
Это я виновата, шептала по ночам. Я её словом убила. Если вернётся, я на коленях прошу.
На четвёртый день, под вечер, звонок в медпункте резкий, требовательный.
Валентина Семёновна? мужской голос, усталый. Из районной больницы. Реанимация.
Кто?
У нас женщина. Без документов, трое суток назад поступила, на вокзале с сердцем слегла. Назвала ваше село, ваше имя: Белова Надежда есть?
Жива?! кричу в трубку.
Пока жива. Но плохо. Приезжайте срочно.
Автобус ушёл. Бежала к председателю умоляла дать машину. Дали старенький УАЗик с водителем Пашей.
Люда молчала всю дорогу. Вцепилась в ручку двери, побелевшими пальцами, взгляд остекленел. Губы шевелятся молитву, наверное, читала впервые
В больнице запах беды, лекарства, хлорка, сеть звуков от аппаратов. Доктор молодой, красноглазый.
К Беловой? Только минуту. Без слёз ей волноваться нельзя.
В палате аппараты, трубки. Надя маленькая, серая, будто тень от жизни.
Люда рухнула на колени прямо к кровати, уткнулась лицом, плечи трясутся звука не слышно.
Надя чуть приоткрыла глаза, мутный взгляд, не сразу узнала. Потом рука, в синяках, легла на Людину голову.
Людочка едва слышно. Нашлась…
Мамочка! Прости! шепчет Люда, слёзы по лицу.
Деньги Надя пальцем по одеялу водит. Я продала Там, в сумке Забери. Купи платье… С блеском… Как ты хотела…
Мне не надо платья, мама! Слышишь?! Не надо! Зачем?
Чтобы ты красивая была улыбка, едва заметная. Чтоб не хуже людей
Стою у двери, горло перехватило. Думаю: вот она, настоящая материнская любовь прощает, жертвует, обнимает даже в горе.
Врач пять минут, не больше.
Всё, говорит, сил у неё мало, кризис миновал, много лежать придётся.
И начались недели ожидания. Пролежала Надя в больнице почти месяц. Люда каждый день моталась, утра школа, экзамены, вечерами автостопом в райцентр, бульоны варила, яблоки терла.
Изменилась Людмила не узнать. Вся спесь ушла только забота, теплоту домой принесла: убрано, огород ухожен, вечером отчёт, а глаза взрослые, мудрые.
Знаете, Валентина Семёновна, тихо сказала как-то Я тогда, когда кричала Я ведь платье потом всё-таки примерила. Тайком. Оно такое мягкое, пахнет мамиными руками. Я просто глупая была. Думала богатое платье дает уважение. А теперь если мамы не станет, мне ничего больше не нужно
Надя пошла на поправку. Врачи говорили чудо. Я думаю любовь дочери вытащила её с того света. Выписали аккурат перед самым выпускным. Слабая, но домой просилась.
Вечер выпускного вся деревня у школы. Музыка играет “Ласковый май” гремит. Девочки кто в чём. Ленка Зотова кринолин, как свадебный торт, ходит, нос воротит.
Толпа вдруг расступилась. Тишина.
Люда идёт. Под руку ведёт мать. Надя бледная, еле идёт, но улыбается. А Людмила красавица неописанная.
На ней то самое платье из штор. В лучах закатного солнца “пепел розы”, сияет. Ткань струится, талию держит, бисер на плечах переливается.
Главное не платье, а как Люда шла. Как королева голова гордо, но в глазах нет высокомерия, а сила. Мать ведёт бережно, словно кристалл несёт. “Это моя мама. Я горжусь ею”.
Колька, местный озорник, хотела было съязвить:
О, смотрите, занавеска пошла!
Люда повернулась, посмотрела прямо:
Да, громко сказала. Мамины руки шили. Для меня это платье дороже золота. А ты, Колька, глупец красоты не видишь.
Колька покраснел, заткнулся. А Ленка Зотова сразу сдулась
Люда в тот вечер мало танцевала. Больше с мамой сидела, укрывала шалью, воду носила, руку держала. В этом так много тепла, что слёзы сами катились. Надя смотрела на дочку улыбалась. Всё было не зря. Икона свою службу выполнила не деньгами, душу спасла.
Прошло много лет. Люда уехала в Россию, стала врачом-кардиологом, специалистом людей возвращает к жизни. Надю забрала к себе, холит, бережёт. Живут душа в душу.
Икону ту, говорят, Люда нашла в антикварном магазине, много лет искала, все накопленные деньги на неё отдала выкупила, висит теперь на почётном месте, лампадка горит
Смотрю на современных молодых хватают, требуют, топают, друг друга ранят ради чужого мнения. А жизнь-то короткая, как летняя ночь. Мама у нас одна. Пока жива мы дети, она стена, защищающая от холодных ветров судьбы. А как уйдёт всё, мы на семи ветрах
Берегите своих матерей. Позвоните, если она жива, обнимите, если рядом. Если нет вспомните добрым словом. Они там, на небесах, обязательно услышат…
Если история тронула вас, заходите ещё. Будем вместе вспоминать, радоваться, грустить. Для меня каждый ваш отклик как горячий чай на морозе. Жду вас.
