ПОЧТОВАЯ МАРКА
Артем ушёл от Маши, тяжело сказала мама, как будто ее голос скользнул по льду Волги весенней ночью.
В смысле? я будто бы застряла между потолком и полом, и слова не слушались.
Я сама ничего не пойму Был в командировке в Ярославле месяц, а вернулся какой-то чужой, затуманенный. Сказал Маше: «Прости, но люблю другую». Мама то ли себе, то ли вселенной это объясняла, уставившись в окно на бесконечные тополя под дождём.
Он что, прям так и сказал? Бред какой-то Вот мерзавец! у меня внутри зашумела обида на Артёма, мужа моей сестры Маши.
Звонила Валечка, сказала, у мамы сердце совсем расстроилось, «Скорую» вызывали. Говорит, у Маши с нервами совсем плохо глотать не может. мама зачастила глазами, будто стены обросли десятками часов.
Мама, ты не убивайся Ну сама Маша виновата, всегда только Артёму кланялась, как будто икону перед ней поставили. Может, не надо было так унижаться, теперь вот и хлебает полной ложкой. Жалко, конечно. Надеюсь, у Артёма это не всерьёз Он ведь Машу с Лизой любил, не может быть, чтобы так всё, я никак не могла уговорить себя, что это случилось наяву, а не во сне.
…Любовь у Маши с Артемом была быстрая, как теплое паводковое течение по весне. Поженились они спустя два месяца знакомства. Родилась Лиза в доме запахло вареньем и легким счастьем. Долго всё шло тихо да ладно А потом вдруг всё как будто опрокинула невидимая рука: ком с горы…
Я сразу отправилась к сестре ведь родная кровь во сне пращуров всегда приходит первой. Сложно говорить про душу, но надо.
Машенька, что случилось? Он хоть что-то объяснил? Может, его сглазили? я засыпала бедную сестру вопросами, словно метель окна в январе.
Ох, Нинка, я сама не своя Откуда эта женщина взялась? Приворожила, наверное! Артём будто на цепи только и видела, как сумку собрал, хлопнул дверью, и нет его. Сказал: «Жизнь должна течь, а не вытекать, Маша». Такое чувство, будто меня тянули по мокрому асфальту лицом… сгущалась тоска у Маши в глазах, слёзы текли и текли, выходя за края времени.
Давай, Машенька, подождём. Авось одумается твой беглец. Всё ещё переменится, я медленно обняла её, как будто время можно было притормозить по-деревенски, вязаным платком.
…Беглец не вернулся.
Артём перебрался в Петербург, затерялся под лиловыми тучами. Женился на новой на Василисе. Старше она Артёма на семнадцать лет. Возраст будто растаял для них; Василиса часто говорила: «У души нет возраста, только белые ночи и ветра».
Артём ослеп от счастья Василиса стала его стеной и оградой, маяком и бурей. Характер у нее был особенный: могла быть ласковой, как шерсть у весеннего кота, а могла и слова острые бросить так что внутри всё навсегда остаётся перебирать по нитке.
Где же ты была всё это время, Василиса Я тебя вечность искал шептал он ей, а в голосе звучал не город, а непонятная песня под балалайку и ветры Камчатки.
…А Маша решила будет мстить всем без разбору. Краса нездешняя: закручивала головы и женщинам, и мужчинам.
Начальника своего она свела с ума. Сергей Иванович заворожённо предлагал руку и сердце, клялся осыпать её рублями, чуть ли не на руках носить по Тверскому валу.
Я не по замужам, Сергеич, хватит Лучше давай к морю рванём Лизку оздоровить хочу. с лукавой искринкой улыбалась ему Маша.
Поехали, дорогая
Сколько было ещё Сань и Коль Вот Санёк, совсем простой, ремонт Маше сделал, посуду мыл. Да только был он давно женат, и Маша сама отпускала его всегда будто рыбака, который любит возвращаться домой.
В сердца ей никто не запал были только помощники, чтобы жить да печали мотать в косы.
Маша тосковала по Артёму. По ночам он приходил то за чайным столом, то босиком по заброшенной барже на Волге. Она просыпалась в слезах, задыхаясь от печальных песен собственного сердца.
«Чем я ему не угодила? Я же верная, добрая, ни слова поперёк Всё терпела, всё прощала Почему он ушёл?..»
…Годы текли, как в жёлтой электричке. То Сергей Иванович водил Машу по театрам, то Санёк возвращался с буханкой хлеба.
Лизе двадцать, волосы цвета тополиного пуха, поступила в университет в Москве. Решилась поехать: увидеть отца, разобраться с этим сном, как будто её жили четыре разных девочки из разных времён.
…Приехала в Петербург, город, где дома как корабли, а люди плывут по улицам в чёрных ватниках. Позвонила в незнакомую дверь.
Ты, наверно, Лиза, открыла женщина с хитрыми глазами и серёжками в форме чайных ложек.
«А мама у меня красивее…» подумала Лиза.
А вы Василиса? догадалась Лиза, сонно улыбаясь.
Она самая. Проходи, отец скоро будет. Василиса провела её мимо кошек на зелёном ковре и оставила на кухне с кружкой чая.
Как мама? Как там у вас? зажужжала Василиса, принося булочку из духовки. Кофе или чай?
Скажите, переспросила Лиза, глядя в глаза этой женщине, видевшей штормы и ураганы, как вы увели моего отца из семьи? Он ведь маму любил, я помню.
Лизонька, иногда жизнь это буря без предупреждения. Ты стоишь на мостовой, а тебя уже снесло Любовь у нас непредсказуемая бывает, хватает человека за руку, и всё… А иногда любое объяснение всё равно что пытаться поймать метель по карманам, Василиса говорила, как будто голос у неё был из дождя.
А себя остановить нельзя? Взять и запретить? Семью жаль, в голосе Лизы мелькал холод родного снега.
Нет, милая, невозможно, ответила Василиса и, помолчав, вдруг усмехнулась: Хочешь тебе совет из старой жизни? Мужчина как почтовая марка: чем чаще на неё дуешь, тем крепче она прилипает. С мужиком надо быть то бархатом, то холодной корой берёзы
Спасибо за искренность… А папу дождусь? Лиза сжала ладошку.
Не знаю. Он уже неделю в гостинице. Держи, я тебе адрес напишу, Василиса вырвала листок из блокнота и нацарапала что-то синим карандашом.
Лиза даже обрадовалась теперь свидание с отцом будет без чужих глаз. Она скользнула по улицам города как будто сама стала почтовой маркой: липкой, потерянной, незаменимой.
В гостинице пахло нефтью и старым временем. Лиза постучала, отец открыл и как будто за много лет впервые увидел свою дочь.
Лизонька, собирался вернуться Понимаешь он виновато растерялся.
Папа, люблю тебя. Только увидеть хотела, Лиза обняла его крепко за локоть.
Как мама? вдруг спросил Артём.
Всё хорошо, мы научились жить по-новому Лиза улыбнулась без горечи.
В тот вечер они сидели, молчали, смотрели в окно, где проносились отражения фонарей Смеялись, вспоминали лето в деревне, плакали о чём-то своём.
Папа, а ты Василису любишь?
Очень Прости, дочка, твёрдо ответил отец, словно закрыл все двери, которые можно было захлопнуть.
Ну ладно. Мне пора… Скоро поезд, Лиза собрала сумочку с дурацкими брошками.
Приезжай ещё Мы же семья опустил глаза Артём.
Конечно, конечно Лиза вышла в ночь Петербурга лёгкая, но уже не та, что была до этой поездки.
…Дома она решила: хватит любить, хватит верить словам, хватит пускать в сердце крикливых гостей. Плевать на обещания… Плевать, как советовала Василиса.
Но через три года пришёл Кирилл не мужчина, а чёрный хлеб после войны. Лиза сразу поняла: небеса его прислали, он был пророчеством весенней грозы.
Когда встречаешь своё, остальное теряет вкус Кирилл обнял Лизу сердцем, а она ему отдала душу. Без условий. До концаИ никто не знал, что тогда, ранней весной, в самом конце марта, Лиза молча написала открытку самой себе, той маленькой девочке из прошлого, что всё время плакала по отцу. На обороте маркой тёплой полузабытой надежды прилипла одна единственная фраза:
«Всё проходит, кроме любви к себе. И пусть она будет как песня во время дождя, как марки на письмах: приходит не сразу, но достается навсегда. Возвращайся домой, где бы ты ни была».
Письмо дошло нескоро, потерялось на сортировке жизни, но когда Лиза нашла его на дне ящика спустя долгие годы, с огоньком Кирилла в сердце, с миром в ладонях, она поняла: иногда только расставшись со всем, находишь самое важное.
Наружу, в гудящий город, Лиза вышла с улыбкой, где смешались Волга, Петербург, запах булочки, золотой голос сестры и ворох старых марок всё, что однажды вышло из дома, чтобы обязательно вернуться.
А потом она пошла своим путём не дочкой, не чьей-то тенью а собой, живым письмом, которое всегда дойдёт по адресу, даже если на конверте осталась всего лишь одна, по-настоящему нужная марка.
