Сергей задержался у почтовых ящиков взгляд зацепился за новый лист на доске объявлений, прямо между афишей сантехника и запиской о поиске кота Мурзика. Лист повесили небрежно, кнопки держали его криво, а крупный заголовок, выведенный чёрным маркером, бросался в глаза: «Сбор подписей. Требуем меры». Под заголовком фамилия соседки с пятого этажа и скупой перечень жалоб: ночные крики, грохот, «нарушение закона о тишине», «угроза безопасности жильцов». Внизу подписи: кто-то расписался аккуратно, как в акте, кто-то небрежно размашистым росчерком.
Сергей перечитал текст дважды всё было понятно ещё с первого раза. Рука сама потянулась за ручкой в кармане куртки, но он притормозил, замер. Он не любил, когда его подталкивали. В этом доме Сергей жил уже двенадцать лет, привык обходить стороной подъездные распри, как сквозняки промелькнул и прошёл мимо. Забот у него своих хватало: бесконечные смены в автосервисе, мать после инсульта на другом конце города, сын подросток, который то молчит сутками, то устраивает скандал на пустом месте.
В подъезде стояла тишина; где-то наверху злополучный лифт лениво захлопнул двери. Сергей поднялся на свой четвёртый этаж, достал ключи. Уже собирался открыть дверь, но задержался глянул вверх, к пятому. Там жила Валентина Петровна. Пятидесяти с хвостиком, строгая, сухощавая, вечно с короткой стрижкой и взглядом, от которого мурашки по коже. Первая не здоровалась; отвечала через силу, будто ей мешают. Часто её видели с авоськами из «Пятёрочки» или с ведром мыла площадку перед своей дверью. Иногда по ночам от неё донёсся странный шум: то глухой грохот, то крик, то будто волокут что-то тяжёлое по полу.
В домовой чат заглядывал редко, только когда было совсем нужно в основном все ругались о парковке, мусоропроводе, лампочках. А вот последние недели тема была одна.
«Опять ночью стуки! Ребёнок проснулся в слезах!»
«В шесть утра на работу, а я как зомби. Сколько можно?!»
«Не стуки она там мебель двигает, я слышала».
«Участковый нужен. Закон есть».
Сергей молчал. Он не святой: когда среди ночи раздавался грохот, тоже злился, тоже просыпался и потом долго ворочался. Хотелось, чтоб кто-то пришёл, разобрался, а утром увидеть просто: «Всё уладили».
Вечером он всё же коротко написал: «Кто собирает подписи? Где лист?»
Отозвалась старшая по подъезду, Нина Васильевна из третьей квартиры. «На первом этаже на стенде. Завтра в семь у меня в квартире обсудим. Пора что-то решать».
Телефон Сергей отложил, внутри заскреблось неприятное как в детстве на родительском собрании: всё уже решено, тебя только зовут расписаться.
На следующий день он столкнулся с Валентиной Петровной на лестнице. Она тащила огромные сумки, дышала тяжело, слова не просила, но он молча взял одну из рук.
Не надо, резко сказала она.
Давайте донесу, ответил он.
Она молчала всю дорогу до своей двери. Там рванула пакеты, будто вырвала чужое.
Спасибо, произнесла, словно ставила галочку в журнале.
Сергей уже уходил, когда сквозь дверь услышал хриплый стон тяжёлый, не похожий ни на грохот, ни на музыку человеческий.
У вас всё в порядке? спросил он, сам не зная, зачем.
В порядке, коротко бросила Валентина Петровна и быстро захлопнула дверь.
Сергей спустился к себе, но мысль о звуке не покидала его не просто шум, а именно этот стон, близкий и беззащитный.
Через пару дней на двери у Валентины Петровны появилась надпись крик, выведенный маркером: «ХВАТИТ ШУМЕТЬ ПО НОЧАМ! НЕ ОБЯЗАНЫ ТЕРПЕТЬ!» Скотч блестел, как свежая заноза на коже. Вспомнилось детство: отец пил, шумел а соседи писали ему под дверь. Тогда Сергей ненавидел не отца, а всех взрослых, которые делали вид, что не замечают.
Он тихо сорвал записку, сложил, вынес на улицу и бросил в мусорный бак. Не в подъезд чтобы никто не нашёл.
В чате разгоралось пламя:
«Да ей наплевать!»
«Выселить! Пусть живёт на даче!»
«Участковый сказал: нужно коллективное заявление».
Сергей видел, как незаметно «шум» и «нарушения» сменяются на «таких» речь шла уже не о ночах, а о человеке.
В субботу поздно вернулся с работы. В лифте запахло освежителем, кто-то недавно курил. Только вышел на своём, как сверху глухой удар, потом женский голос, сдавленный:
Держись сейчас
Сергей поднялся на пятый, подошёл к двери Валентины Петровны. За замочной скважиной свет, полоска из-под двери яркая. Постучал.
Кто там? напряглась она.
Сергей, четвёртый этаж. Помощь нужна?..
Дверь приоткрылась на цепочке. Она была в халате, лицо умытое или заплаканное, щека горела, будто после удара.
Всё в порядке. Уходите, сказала она.
Из квартиры слышался тот же стон.
Может, помощь?..
Она глянула так, будто он предлагал милостыню.
Не надо. У меня под контролем.
Там кто-то
Это мой брат. Лежачий. Сказала быстро, резко, будто отрезала. Уходите.
Дверь щёлкнула.
Сергей ушёл к себе, но слова «лежачий» застряли в голове. Он представил, как человек падает, как его поднимают, скорую вызывают, таз носят, мебель двигают А снизу только слушают и злятся.
На собрание к Нине Васильевне Сергей пришёл не из любопытства, а потому что иначе бы стыдно стало. В семь вечера у двери уже толпились соседи: кто в тапках, кто в куртке. Все говорили шёпотом. Нина Васильевна рассадила всех на тесной кухне на столе лежал список подписей, распечатка закона «О тишине», номера участкового.
Дальше терпеть нельзя, начала она. У всех работа, дети. Я из-за неё на таблетки села! Не против человека, но есть нормы.
Прозвучало ловко не против человека, но как будто против Павлова, а не против Валентины.
Я в два ночи опять проснулась! сказала молодая соседка с шестого. Ребёнок спит плохо. Такое чувство шкаф упал!
У меня отец после операции. Нельзя ему нервничать. Каждый раз думает, что пожар, добавил крепкий мужик в спортивной кофте.
Надо полицию каждый раз! выкрикнули сбоку.
Сергей слушал и понимал ведь не выдумки. Им на самом деле тяжело. За ними правда.
А кто с ней говорил? тихо спросил Сергей.
Я, ответила Нина Васильевна. Грубит. Говорит: «Не нравится переселяйтесь». И захлопывает дверь.
Всегда она такая! подхватила соседка. Как будто ей тут все должны.
Сергей хотел рассказать про брата, но не решился может ли он рассказывать чужое?
Может, у неё что-то начал Сергей.
У всех что-то! перебила Нина Васильевна. Но мы же не шумим!
В прихожей раздался звонок, и вдруг Валентина Петровна вошла. В тёмной куртке, в руках папка и телефон. Лицо чёткое, взгляд прямой, почти вызывающий.
Меня обсуждаете? холодно сказала она.
На кухне стало теснее, чем в старом лифте.
Ситуация обсуждается, спокойно поправила Нина Васильевна.
Хорошо. Тогда слушайте.
Она положила на стол папку, раскрыла. Справки, выписки, записи. Телефон протянула:
Это мой брат. Инвалид I группы после инсульта. Не ходит и не сидит. По ночам приступы, с кровати падает. Я его каждые два часа переворачиваю. Без этого пролежни. Грохот не мебель. Это я тяжёлого мужчину поднимаю.
Голос звучал спокойно, но в нём дрожала сталь усталости. Синие пятна на её руках не были выдумкой.
Три раза вызывала скорую за месяц. Вот звонки. Вот справки. Я не обязана вам это светить, но вы устраиваете сбор подписей, будто я тут ночные гулянки.
На кухне тишина. Женщина с шестого опустила глаза.
Мы не знали, тихо сказала она.
Не знали потому что не спрашивали. Просто писали на дверь и поливали грязью в чате. Хотели мер? Каких? Чтобы я его на лестницу вытащила, чтобы тише стало?
Никто такого не говорил! вспыхнула Нина Васильевна. Есть ведь закон после одиннадцати тишина!
Закон Валентина Петровна усмехнулась. Хотите вызывайте скорую и полицию сразу. Будете фиксировать, что я человека поднимаю? Станете свидетелями?
Нам что теперь терпеть? не выдержал тот же мужчина. У меня отец после операции, не могу каждую ночь вздрагивать.
А мне легче? резко бросила Валентина Петровна. Вы думаете, мне это нравится? Я не хочу спать, что ли?
Пауза затянулась. Сергей почувствовал, как хочется сказать что-то простое, только простых слов не было.
Если бы предупредили тише начала Нина Васильевна.
Чему предупреждать? Что у меня брат умирает ночами?.. Я не умею просить. Да и не у кого.
И тут Сергей вдруг понял: это правда. Все рядом но не вместе. Только двери.
Давайте без крика, вдруг сказал он, голос дрогнул. Либо мы сейчас превратимся в суд, либо попытаемся договориться как люди.
Смотрят на него. Неприятно быть центром внимания. Уже не уйти.
Я не подписывал и подписывать не буду, добавил он. Так не решить, это только врагов делает. Но и притворяться, будто всё в порядке, тоже нельзя. Людям реально плохо.
И что вы предлагаете? сухо бросила Нина Васильевна.
Сергей вспомнил, как ночью слушал тот самый стон.
Во-первых, нужна связь. Валентина Петровна, если ночью что-то случается, пишите в чат коротко: «Скорая» или «Приступ». Чтобы понимали: не праздники, а беда.
Я не обязана но если будет возможность буркнула она, взгляд бросив на Сергея.
Во-вторых, если слышите сильный шум не пишите сразу участковому. Стучитесь, спрашивайте, может нужна помощь. Если не откроет тогда уже решайте.
А если нахамит? спросила молодая соседка.
Значит, сделали по-человечески. Не для неё, для себя, тихо проговорил Сергей.
Нина Васильевна промолчала.
И ещё: можно накладки купить, коврики, кровать бы отодвинуть. Я могу помочь, если надо.
Валентина помолчала.
Кровать не подвинуть там подъёмник. А коврики можно попробовать. И ещё, если кто сможет днём посидеть я бы хоть в аптеку сбегала.
Я могу в среду! вдруг сказала измученная женщина с шестого. Мама побудет с ребёнком, я зайду на час.
Я тоже, только днём, добавил мужчина в кофте.
Тишина чуть отпустила, не исчезла, но поменяла цвет.
А с этим что делать? Нина Васильевна взяла лист с подписями.
Сергей глянул: знакомые фамилии. Даже тот сосед, что всегда улыбается.
Надо убрать со стенда. Если нужны жалобы пишите лично, с датой. А не «меры принять».
Против порядка? с нажимом спросила старшая.
За порядок, но не дубинкой, ответил Сергей.
Валентина Петровна подняла глаза:
Уберите лист. Не хочу ещё каждое утро видеть его.
Нина Васильевна убрала бумаги в папку. Делала ли это из уважения или просто почувствовала, что становится здесь не главной, Сергей не понял.
Разошлись соседи молча. Кто-то на лестнице попытался пошутить, но не вышло. Сергей стоял у подъезда, Валентина рядом.
Зря вы вмешались, тихо бросила она.
Может. Но лучше так, чем воевать с полицией, ответил Сергей.
Всё равно закончится плохо. Когда брата совсем прижмёт
Сергей хотел спросить имя брата, но не решился.
Если тяжело будет стучите. Помогу, сказал он только.
Она кивнула без взгляда.
На следующий день на стенде уже не было подписей. Новый пост в чате Нина Васильевна: «Договорились: при форс-мажоре Валентина Петровна предупреждает. Помощь днём по графику желающие пишите мне».
Сергей удивился слово «график» казалось слишком официозным для их лестницы. Но люди отозвались: кто-то написал про понедельник, кто-то про пятницу. Кто молчал.
В ту же ночь Сергей проснулся: удар сверху, часы 2:17. Через минуту в чате лаконично: «Приступ. Жду скорую». Без смайликов и слёз.
Слышал, как наверху хлопают двери, бегут шаги. Представил: Валентина Петровна держит брата, не даёт ему захлебнуться. Раздражение не ушло, просто на его месте поселилось что-то другое, тяжёлое.
Утром встретил Нину у лифта:
Опять шумели!
Скорая была, ответил он.
Видела Но я всё равно не сплю, Сергей. У меня сердце.
Может, беруши? неловко предложил он.
Беруши дожили без обиды вздохнула Нина.
Неделю спустя Сергей зашёл к Валентине Петровне с пакетом резиновые накладки, коврик. Она открыла сразу, как будто ждала. В квартире пахло таблетками и чем-то кислым. В комнате лежал мужчина, худой, взгляд мутный. Самодельная конструкция над кроватью. Всё стало ясно без слов.
Коврик под кровать, стул накладки, сказал Сергей и стал помогать. Валентина смотрела, чтобы не повредил ремни.
Спасибо, сказала она потом. На этот раз слово было настоящее.
Зазвонил телефон: соцзащита, предложили сиделку «на два часа, очередь». Сергей понял: их подъездный график не решение, а заплатка.
Вечером в чате возникли споры: «Почему мы должны помогать? Пусть семья оформляет как положено». Ответов было много, не только злых. Кто пытался объяснить, кто спорил до хрипоты.
Сергей не вмешивался. Понимал: любой шаг к человеку становится спором о справедливости.
Позже заметил: на первом этаже новый лист с аккуратной таблицей дни, время, фамилии. Внизу телефон Валентины и пометка: «Если экстренно пишу в чат. Если сможете помочь поднять отзовитесь». Уже не про «меры» про то, что это наша общая беда.
В одну ночь Сергей не выдержал, поднялся сам услышал, как Валентина ругается сквозь зубы, не на людей, а на жизнь. Постучал. Открыла без цепочки.
Помоги, только и сказала.
Сергей снял обувь, шагнул в комнату. Вместе подняли брата. Без слов. Валентина не благодарила просто поправила подушку.
Сергей, выйдя на площадку, заметил: одна из дверей ниже приоткрылась, кто-то смотрел, но не вышел. Подъезд затаил дыхание.
Утром встретил соседа Виктора.
Я тогда тоже подписал Если бы знал Я бы
Сейчас важно, что дальше, ответил Сергей.
Компромисс работал не идеально, но лучше прежнего. Ночью иногда появлялись короткие сообщения о «скорой». Люди сдерживали злость, тормозили эмоции до утра. Таблица жила своей жизнью: кто-то помогал, кто-то исчезал. Настоящей лёгкости уже не было: фразы стали осторожней, как будто боялись ненароком задеть старую ссору.
Однажды вечером встретил Валентину Петровну у лифта у неё в руках лекарства, лицо серое.
Как он? спросил.
Живой. Сегодня спокойно, ответила она.
Дошли до его этажа. Сергей задержался.
Если что, сказал, стучите.
Она кивнула, вдруг выдохнула:
Я В тот раз на собрании Я не хотела Не вышло
Всё понял, мягко сказал Сергей.
Лифт уехал. Сергей открыл дверь, снял куртку, включил свет. В квартире тишина: сын в наушниках. Мать по телефону спрашивает, когда он будет.
Сергей глянул на двери, за которыми лестница и чужие жизни. Вспомнил два листка один против, другой за. Между ними расстояние меньше, чем кажется.
В чате в тот вечер написали только: «Спасибо за помощь. Личные вопросы в личку». Через пять минут уже обсуждали мусор и лампочку.
Сергей выключил телефон, пошёл ставить чайник. Знал ночью может проснуться от нового удара. И теперь, открыв глаза, он будет думать не только о своём сне. Это не делало его святым. Просто делало участником.
