Поговори со мной, Бублик
Не бойся, Бублик! Всё хорошо! Сейчас они ещё немного покричат и затихнут… Наверное…
Вероничка крепко прижала к себе своего плюшевого медвежонка и зажмурилась. Бояться нельзя. Ведь она уже взрослая бабушка Надежда говорила: «В девять лет уже большая!» Так, для всех она стала большой, даже слёзы перестала ронять, когда делали прививки. Стыдно, понимаешь? Но с Бубликом другое дело. Только с ним она могла быть маленькой. Ведь он знал её всю разную. Мама подарила этого немного косолапого, смешного мишку ещё в день её рождения. Всегда был рядом, когда что-то шепталось или, наоборот, замалчивалось. А когда становилось очень страшно, как сейчас он просто был. Он был мягкий и родной. С ним почти не колет. А мама с папой вроде тоже свои, но как начнут кричать, так будто в доме вырастают колючие кусты, как в сказках про Спящую царевну, и уже никому не подойти друг к другу близко только ругаться выходит, да и то не до кричишься.
Почему родители ссорятся Вероничка не знала. Они же взрослые… Какие тут могут быть обидки? Вроде бы взрослые должны договариваться, на языке каком-то правильном… Бабушка так говорила. Или может, у них не обидки, а какие-то невидимые, огромные обиды? Вероничка такие точно никогда не встречала. Обидки вот были, с одноклассницей Светкой, тогда даже пирожного не хотелось. А если обида большая наверное, она страшнее и тяжелее, и делать с ней совсем ничего нельзя.
Вероничка приоткрыла глаза вроде всё стихло. Значит, мама ушла плакать в ванную, а папа сидит на кухне с поникшей головой. Девочка вылезла из-за кровати, медленно вздохнула. Комната-то у неё выходила на чудо! Мама чудесный обоик выбрала голубые с корабликами и облаками, а мебель вся на заказ. Белая кровать с небесно-розовым покрывалом, огромный шкаф, игрушки… так много, что и не вспомнить. Тут было хорошо. Спокойно, почти. Но Бублик глядел на неё и Вероничка всхлипнула:
Да знаю я! Сиди пока тут, я сама.
Усадив медвежонка на подушку, Вероничка шагнула к двери. Начать надо с мамы, с ней всегда сложнее.
Дверь в ванную была плотно прикрыта будто не просто закрыта, а запечатана невидимыми пластинами. Вероничка тихо постучала:
Мама?
Что, Верочка?
Можно к тебе?
Дверь заскрипела, открылась. Мама сидела на бортике, глаза красные-красные.
Что случилось? Пить хочешь?
Нет. Я просто… к тебе…
Вероничка переступила через холодный порог. Ей не нравилось то, что будет сейчас. Снова слёзы, снова мамины обещания, что «всё будет хорошо». А хорошо не становилось. Это были слова, воздушные, легкие, улетали, едва мама вытирала глаза.
Вероничка вытерла свои ресницы:
Зачем?
Зачем что, солнышко?
Зачем вы с папой всё время кричите? Раз не любите вдруг, так, может, лучше подальше друг от друга быть? Бабушка Надя так и говорила. Если далеко не поругаетесь.
На лице у мамы что-то дрогнуло. До этого дня Вероничка молчала про крики. Маме казалось шум никто не слышит: сама же она ещё совсем ребёнок, ничего не поймёт.
Верочка, почему ты так думаешь? Я ведь люблю папу…
Ты врёшь, мама.
Вероничка!
Если бы любила не кричала бы. Ты ведь на меня не кричишь?
Мама растерялась. Как объяснить что крики бывают по-разному? Не от ненависти, а…
Надо подумать над своим поведением! Вдруг серьёзно сказала Вероничка и, совсем как взрослая, скользнула тёплыми ладошками по щекам Ольги, стирая слёзы.
Бабушка Надя так тоже говорит? попыталась улыбнуться мама.
Конечно! Я с ней и ссориться не стала. А если вдруг быстро миримся. Я взрослеть не хочу, мама, жалобно добавила она. Только очень боюсь…
Чего ты боишься?
А вдруг вы с папой так накричитесь, накричитесь, и уйдёте совсем? Туда, где тихо. Тебе вот тихо хочется? Значит плохо…
Да… Вероничка, ты думаешь, мы уйдём, бросим тебя?
Да… глаза Веры наполнились горькой, чёрной водой. И останется только Бублик. А если он потеряется, как тогда в трамвае, я совсем одна буду! Я спрашивала у бабушки она уже старая, быть мамой ей тяжело…
Вера! Верочка моя! Я никогда тебя не оставлю! Как вообще такое можно подумать, радость моя?
Ну а когда вы кричите разве думаете обо мне?
И Ольга, вдруг, поняла: правда, она не помнит о дочери в такие минуты. Есть только злость, только обида, которая разъедает тело, душу всё вокруг становится серым.
С Игорем они встретились однажды весной, когда Москва пахла распустившейся травой и чей-то невидимой надеждой. На втором курсе университета она бежала в петербургскую аудиторию, а сбила на лестнице какого-то долговязого студента. Его очки катались по паркету, а она с сумкой на плече кричала «Извините!» Первое свидание было в метро, а потом вся жизнь стала похожа на поезд, мчащийся без тормозов.
Опять ты, мой поезд, торопишься? смеялся он. Я зову тебя так, потому что ты смешно фыркаешь, когда злишься.
И в роддоме он кричал акушеркам: «Пыхти, мой поезд!»
Когда же эта ласка исчезла? Когда стали ругаться? Когда глаза его потемнели, а слова стали, будто острые иглы?
Из воспоминаний вечера, когда Вероничка болела. Ольга суток не спала, сбивала жар, доктор убеждал: «Потерпите!» А она сдалась, расплакалась над Верой и тогда Игорь на неё накричал: «Что ты, мать, плачешь, легче станет?» Как будто что-то сломалось внутри неё. С тех пор обида стала жить с Ольгой, заталкивая всё радостное всё глубже.
Мама, ты обиделась?
Не знаю, Ольга закрутила дочке локон на палец. Мне просто очень грустно. Но это не из-за тебя.
А я, если бы была по-настоящему большая, наверное, совсем бы не боялась… и шепчет: Я боюсь остаться одна.
Малышка…
Я пойду теперь к папе. Ты только не плачь больше, ладно?
Папа встретил её на кухне. Было темно, за окном невзрачный питерский двор, блеск луж, в котором отражались фонари.
Пап, а вы зачем ругаетесь?
Не знаю, Верунь. Соскользнули по какой-то скользкой дорожке и не остановились.
Вот когда мы со Светкой в ссору полезли, нас Ирина Михайловна посадила на табуретки и заставила говорить. А вы что, не можете так?
Большая стала, задумчиво сказал папа.
А мама сказала, что вас любит.
Что-то мягко растаяло в чертах Игоря.
Я к Бублику пойду. Ему одному страшно там, сказала Вера.
Позже, в ночи, Игорь смотрел в оконное стекло, тянулся мыслями в другие квартиры, где, возможно, кто-то тоже злится, кто-то тоже тихо плачет на кухне, а дети ждут, когда всё «будет нормально». А если Ольга уйдёт? Наступит пустота настоящая, московская такая пустота, где и эхо не задерживается.
В голове вдруг всплыл голос матери: «Запомни, сын, если хочешь, чтобы в доме было уютно берегись. Не думай, что можно не помогать, не говорить лишних слов. Семья это бесконечный труд, а счастье часто в самом будничном». Он подумал: может быть, начать новую жизнь, поставить чайник, разбудить запах свежеиспечённого пирога и напомнить друг другу почему они вместе.
Утро началось странно. Ольга проспала, опоздала и в детсад, и на работу. На кухне стучала ложечка о стакан, пахло черным кофе. И… торт. Домашний, похожий на россыпь розочек, нелепый, кривой как их жизнь сейчас. И, кажется, всю ночь папа выдавливал цветы на креме, вспоминая каждый день их некогда общей радости.
Прости меня, Ольга. За всё. За отсутствие внимания, за крики, за… он не договорил.
Оба хороши, ответила она. Надо подумать…
Это долго? глаза Игоря были красные, ночи не видевшие.
Месяцев на семь, наверное…
Что?
Всё ты правильно понял.
Вскоре на кухню вошла Верочка, мятая, с Бубликом, глаза сонные:
Вы уже помирились?
Они переглянулись и мир стал чуть тише, будто в комнате вдруг заиграла старая мелодия, тающая под дождём.
А почему торт? Разве можно с утра? шмыгнула носом Вероничка.
Сегодня можно всё, отец обнял маму.
А неумытым девочкам нельзя, мама склонила голову.
Я быстро! повернувшись к Бублику, Вероничка прошептала: Нам два кусочка. Мне и тебе.
Мишки не едят торт, подмигнул папа.
А я ему зачем? Придётся помочь…
***
Время пролетит незаметно. Москва сменит адреса. Ольга, теперь уже с коляской в руках, торопится на встречу со старшей. Младший сын, Владик, начнёт хныкать папа подхватывает его на руки, улыбается жене: «Мы подождём!». Вера, взрослая, красивая, пойдёт в школу, уже не с Бубликом, но сердцу подаренным брату потому что самое хорошее самое родное.
И где-то на дорожках собственных снов, если задержаться и прислушаться, Вероничке послышится едва уловимый голос Бублика:
Всё хорошо. Всё обязательно хорошо…
