Пока не поздно
Дарья крепко сжимает в одной руке пакет с лекарствами из «Аптеки-36,6», в другой толстую папку с выписками, стараясь не уронить связку ключей, пока закрывает дверь в мамину московскую двушку на Соколе. Мама стоит в коридоре упрямая, не садится на табурет, хотя ноги заметно дрожат.
Сама дойду, говорит мама, тянется к пакету.
Дарья мягко, но решительно отодвигает её плечом будто бы остужая ребёнка у горячей плиты.
Сейчас же садись. И никаких споров.
Дарья узнаёт этот твёрдый, командный тон в себе. Он появляется, когда всё начинает расходиться по швам и нужно собрать хотя бы внешнюю дисциплину: где лежат справки, когда принимать таблетки, кому звонить в поликлинику или в регистратуру МГЦ. Мама на этот голос по-прежнему обижается, но молчит. Сегодня её молчание будто ещё тяжелее прежнего.
В зале отец сидит у окна в мятых спортивных штанах и клетчатой домашней рубашке, в руке пульт от телевизора, который выключен. Взгляд его скользит не по двору, а словно по стеклу будто бы на той стороне идёт другой, невидимый канал жизни.
Пап, Дарья подходит ближе. Вот лекарства по рецепту, описание приёма. А тут направление на КТ завтра утром поедем.
Отец кивает жест короткий, точный, будто ставит подпись.
Зачем возить меня, бурчит он. Я и сам.
Сам-то встревает мама и тут же тише, испугавшись собственного тона: Я с тобой поеду.
Дарья хочет ответить, что мама не выдержит стояния в очередях, у неё и без того давление высокое, потом опять сляжет и молчком перенесёт, будто всё в порядке. Но промолчит. Внутри поднимается раздражение: почему всё всегда на ней, почему никто не может просто сделать как надо, не споря.
Она раскладывает на столе бумаги, аккуратно скрепляет анализы, проверяет даты и снова накатывает усталость этой вечной роли «старшей», «ответственной». Ей сорок семь, у самой своя семья, работа, ипотека на квартиру сына в Одинцово, но стоит родителям что-то случиться и она снова становится главной, даже если никто не просил.
Звонит мобильный. На экране номер городской поликлиники. Дарья выходит на кухню, прикрывает за собой дверь.
Дарья Сергеевна? молодой, вежливый голос. Врач-онколог городской поликлиники. По результатам биопсии
Слово «биопсия» Дарья слышала не раз, но каждый раз оно звучит чужим как будто не к их семье относится.
есть подозрение на злокачественный процесс. Срочно требуется дообследование. Я понимаю, это тяжело, но тут важна каждая неделя.
Дарья вцепляется в край стола чтобы не опуститься на стул. Перед глазами ровной пленкой вспыхивают картинки: больничные коридоры, капельницы, чужие лица, мамины плечи в шерстяном платке. Кашель отца из комнаты вдруг становится доказательством.
Подозрение То есть не точно, но
Высокая вероятность, спокойно отвечает врач. Затягивать нельзя. Приходите завтра утром, документы брать все.
Дарья благодарит, кладёт трубку, долго смотрит на плиту, на тёмную конфорку, будто там какая-то подсказка, что дальше делать.
Когда возвращается в зал, мама уже смотрит на неё остро.
Ну что? спрашивает. Говори.
Дарья проглатывает комок в горле.
Подозрение на онкологию. Нужно срочно проходить дообследование.
Мама опускается на стул. Отец молчит, только белеют костяшки его пальцев на пульте.
Вот и дождался, тихо говорит он.
Дарья хочет возразить: «не говори так», «ещё ничего не ясно», но дыхание спёрто. Она вдруг понимает: семья держится на непроговорённом, и только страшное слово, озвученное вслух, меняет всё стены становятся хрупче.
Вечером Дарья возвращается в свою квартиру в Южном Бутово, но не ложится спать. Муж спит, сын что-то пишет в чате, а она сидит на кухне и составляет список что взять, где перепроверить результаты, кому из врачей позвонить. Звонит брату.
Саша, голос у неё ровный, деловой. У папы подозрение. Завтра едем в диспансер.
Подозрение чего? переспросил он, будто не расслышал.
Онкологии.
Тишина на линии густая, долгая.
У меня завтра смена на ТЭЦ, наконец он говорит. Я не могу.
Дарья закрывает глаза. Знает у брата действительно смена, он не начальник, не может просто уйти. Но всё равно поднимается старая волна: «он не может», а «я могу».
Саша, голос всё же дрожит, это не смена. Это папа.
Приеду вечером, спешит он. Я ведь ты знаешь
Я знаю, Саша, перебивает она. Ты умеешь исчезать, когда страшно.
Она сразу жалеет, но рефлекторно слова уже вырвались. Брат молчит, только выдох слышен.
Не начинай, говорит. Ты всегда командуешь, а потом упрекаешь.
Дарья кладёт трубку. В груди пусто. Она слушает, как в холодильнике щёлкает мотор, и думает: сейчас не время выяснять, кто прав. Но именно когда страшно всё выплывает наружу.
Наутро едут втроём: Дарья за рулём, мама на переднем, отец сзади держит папку, будто это не бумаги, а нечто бесценное. В регистратуре она заполняет анкеты, показывает паспорт, полис ОМС, направление. Мама путается в датах, фамилиях, пристаёт с вопросами. Отец сторонится, смотрит на чужие лица в очереди: лысые головы, платки, уставшие люди. В этом взгляде не жалость, а тихое узнавание.
Дарья Сергеевна, проходите, зовёт медсестра.
Врач быстро пролистывает бумажки, взглядывает на анализы. Говорит спокойно, но в самом голосе крючки: «агрессивность», «стадия», «нужно пересдать». Отец сидит ровно, как на совещании на бывшем заводе.
Переделаем анализы. И биопсию повторим может, материала было мало.
То есть вы сами не уверены? уточняет Дарья.
В медицине стопроцентной уверенности без подтверждения бывает редко, спокойно врач. Но мы должны действовать как при самой серьёзной угрозе.
Дарья цепенеет: надо жить так, будто времени больше не осталось. Режим ускорения включился автоматически, работа, планы, усталость всё теперь отдельно.
Дальше дни смешиваются: утро звонки, записи, поездки; день очереди, подписи, стопки бумажек; вечер кухня у родителей, деловое обсуждение логистики и только.
Я возьму отпуск за свой счёт, Дарья говорит вечером, разливая борщ по тарелкам. На работе разберусь.
Не надо, отмахивается отец. У тебя ведь своя семья.
Папа, Дарья ставит перед ним миску. Сейчас не время гордость показывать.
Мама молчит, только губа нижняя дрожит, хотя всегда была крепкой. Она держалась, когда отца в девяностые на заводе сократили, когда Дарья разводилась, когда брат с долгами связывался держалась, что никто и не спрашивал потом, как ей.
Я не хочу, чтобы вы мама начинает, но сбивается.
Чтобы мы что? Дарья поднимает взгляд.
Чтобы вы потом друг на друга не держали зла мама обнимает ложку за эти дни.
Дарья хочет сказать, что не только зла, но и других вещей накопилось немало но промолчит.
Ночью заснуть не выходит. Лежит в темноте, слушает мужнино дыхание, и перед глазами отец, который стареет. Вдруг вспоминается, как в детстве он учил её кататься на велосипеде во дворе держал за сиденье, пока не поехала сама. Тогда она не боялась упасть знала, что папа рядом. Теперь рядом оказалась она, и, кажется, держит не сиденье, а всё семьиное пространство.
На третий день Саша приезжает. Входит в родительскую квартиру с пакетом мандаринов и виноватой, неуместной улыбкой.
Привет, здоровается он. Дарья внутренне злится сейчас не время для улыбок.
Привет, коротко она.
Сидят на кухне, мама режет яблоки, отец молчит. Саша начинает рассказывать про работу, словно заполняет тишину.
Саша, Дарья не сдерживается, ты понимаешь, что происходит?
Понимаю, резко обрывает он. Я не идиот.
Так почему вчера не приехал? в голосе Дарьи глухая обида. Почему всегда рядом, только когда тебе удобно?
Саша бледнеет.
Потому что кто-то должен работать, почти выкрикивает он. Деньги на деревьях не растут! Ты у нас правильная, у тебя всё схвачено по расписанию. А я?..
А ты что? Дарья наклоняется Ты взрослый мужчина. Не пацан уже!
Отец, не вставая, поднимает руку.
Хватит, едва слышно.
Но Дарья уже не сдерживается страх за отца, обиды на брата, даже на маму и на себя всё сплелось.
Ты всегда уходил, когда становилось тяжело: мама с давлением, отец когда пил помнишь? Ты исчезал. А я оставалась.
Мама с глухим стуком кладёт нож.
Не надо об этом, сдержанно говорит она. Это давно было.
Давно, повторяет Дарья, только не забылось.
Саша бьёт ладонью по столу:
А тебе, думаешь, легко было?! Ты ж любишь быть главной, чтобы все держались за тебя, а потом ненавидишь их за это.
Дарья проникается до самого нутра: быть нужной даёт право, но и забирает свободу. Она не уверена, что не ненавидела, хотя всегда считала иначе.
Я не ненавижу, говорит тихо. Но не верит сама.
Отец медленно поднимается, будто каждое движение подвиг.
Вы что, думаете, я ничего не вижу? Не понимаю? Вы делите меня между собой, как будто я уже
Он не договаривает. Мама хватает его за руку.
Не говори, просит её тоном почти шёпота.
Дарья смотрит на отца не как на «папу», а как на запуганного человека в очереди к врачу, который держит себя из последних сил. Стыдно становится.
Телефон вибрирует на столе звонок из лаборатории.
Дарья Сергеевна? усталый женский голос. Лаборатория ЦНИИ. У нас обнаружена ошибка с маркировкой проб. Сейчас всё перепроверяем, но есть вероятность, что анализы папы были перепутаны.
Дарья не сразу вникает: слова «ошибка» и «замена» не укладываются в голове.
Погодите Как это перепутаны?
Несоответствие штрихкодов. Просим завтра утром сдать кровь заново бесплатно, и повторно рассмотрим биопсийный материал. Извиняемся.
Дарья кладёт трубку, несколько мгновений смотрит на экран будто ждёт там доказательства, что не ослышалась.
Что? спрашивает Саша.
Анализы могли перепутать, глухо произносит Дарья.
Мама закрывает рот рукой. Отец приседает на стул будто ноги не держат.
Значит выдыхает Саша, это может быть вообще не
Дарья кивает. Чувства странные: тревога резко сменяется пустотой будто вырубили сирену, и в оглушительной тишине слышно всё, что они успели наговорить друг другу.
На следующий день снова едут в лабораторию. Дарья везёт родителей, брат догоняет их автобусом, встречает у входа. Молчат, не шутят и не обсуждают погоду. Стоят в очереди с талонами, слушают, как медсестра зовёт фамилии.
Отец сдаёт кровь молча. Дарья наблюдает, как в тонких венах растворяется её усталость, как тёмная кровь набирается в пробирку, и думает: это не сериал, не чужой опыт это их семья, их московская зима, их жизнь, в которой ошибка в штрихкоде может перевернуть целую неделю.
Результаты пообещали через двое суток. Эти двое суток другие. Паники нет, но чувство неловкости витает. Мама суетится, предлагает чай, спрашивает: «Не устала ли ты?» Отец замкнут. Саша звонит, спрашивает коротко, как дела, и разговоры такие же короткие.
Дарья ловит себя на том, что подсознательно ждёт слова «прости», но его никто не говорит. Она тоже молчит, не зная, с чего начать и за что просить в первую очередь.
Когда из диспансера звонят и сообщают: пересмотренный материал не подтверждает злокачественный процесс, Дарья стоит в утренней пробке на Третьем кольце. Врач объясняет, что прежние результаты связаны с ошибкой и недостатком материала, теперь всё иначе. Требуется наблюдение, но признаков рака нет.
То есть онкологии нет? голос дрожит.
Сейчас данных за онкозаболевание не получено, отвечает врач. Постоянный контроль обязателен, но паники нет.
Дарья отключает звонок, несколько секунд держится за руль. Машины сигналят, кто-то подрезает, а у неё по щекам текут слёзы не от радости, а от спадающего напряжения, от усталости, что держала все эти дни.
Вечером вся семья у родителей. Дарья приносит пирог из «ВкусВилл», руки дрожат на готовку не было сил. Саша приходит с гвоздиками для мамы. Отец сидит, смотрит на всех будто семья вернулась из долгого путешествия.
Теперь уж пытается улыбнуться Саша, можно передохнуть.
Передохнуть можно, отец вздыхает. А вдохнуть обратно как?
Дарья смотрит на него в голосе ни упрёка, ни жалобы, только усталость.
Папа, она начинает, но застревает. Если начинать оправдываться всё уйдёт в привычное: я хотела как лучше, я же волновалась Нужно иначе.
Я испугалась, тихо говорит она. Начала всеми командовать и на Сашу наехала. Извини.
Саша опускает глаза.
Я тоже, почти шёпотом. Я испугался и спрятался в работу. Прости.
Мама всхлипывает, но не плачет. Подсаживается к отцу, берет за руку.
А я, мама смотрит на обоих, вечно делала вид, что всё хорошо. Чтобы вы не ссорились, чтобы мне самой не так страшно было. Но вы только стали отдаляться.
Отец сжимает мамину ладонь.
Не нужны мне идеальные дети, спокойно говорит он. Мне нужно, чтобы вы были рядом. И чтобы меня не делили.
Дарья согласно кивает. Больно внутри след от этих дней останется, даже «прости» растворяет не всё. Но что-то уже сдвинулось. Они впервые говорят вслух то, что обычно скрывают.
Давайте так, Дарья старается говорить спокойно, я не буду всё вынужденно решать. Я готова помогать, но вы тоже берите на себя. Саша, можешь каждую среду приезжать на контроль к отцу, когда понадобятся походы к врачу? Без «если получится» по расписанию.
Саша кивает не сразу.
По средам смогу. Буду приезжать.
Я, добавляет мама, тоже перестану притворяться, что всё могу. Если станет плохо скажу, чтобы потом не срываться.
Отец вздыхает и впервые за эти дни едва заметно улыбается.
К врачам вместе и никаких догадок потом.
Дарья чувствует: внутри появляется осторожное тепло. Не эйфория и не праздник, а возможность. Они вдруг договорились.
После ужина Дарья помогает маме мыть посуду. Посуда звякает, вода шумит под пальцами.
Мам, Дарья тихо, я ведь и не хочу быть главной. Просто страшно вдруг отпущу, и всё разлетится.
Мама внимательно смотрит на неё.
Попробуй отпускать чуть-чуть, говорит. Не всё сразу. Мы тоже учимся.
Дарья кивает. Выходит в коридор, надевает пуховик, проверяет свет и дверь. На лестничной площадке останавливается, слушает тишину за дверью нибито дождалась наконец тишины без упрёков и скрытых обвинений.
Она идёт к машине по скользкой февральской Москве. Понимает: «пока не поздно» это не про страшный диагноз. Это про шанс говорить друг с другом до того, как страх сделает из вас чужих. И шанс этот надо подтверждать не словами, а визитами по средам, обедами, признаниями, которыми трудно делиться, но которые держат крепче любого контроля.
