Довольно быть удобной
Ну вот и договорились, Леночка! защебетала тётя Светлана Геннадьевна, изящно промокая губы бумажной салфеткой. На салфетке отпечаталось жирное пятно от крема, оставшегося после домашнего пирога, который Елена Петровна Воронцова испекла к приходу гостьи. Пятого мая собираемся у тебя. Я свои фирменные колбаски принесу, маринованные, по особому рецепту, а ты уж, будь добра, продумай горячее. Всё-таки юбилей твой! Гости важные будут Димины коллеги, солидные люди, нужно достойно встретить.
Елена Петровна, сидя напротив, держала в уже остывших руках чашку с чаем и кивала. Кивала и думала, что завтра сдавать квартальный отчет, в холодильнике нет даже масла, а у мужа, Кости, опять прихватило спину надо не забыть купить обезболивающий пластырь. Думала обо всём, только не о словах тёти Светы, которая всё говорила и говорила, поправляла лиловый шарфик на шее и смотрела, будто расставляла в уме тарелки на чьём-то чужом столе.
Человек на двадцать, не меньше, не унималась гостья. Ты ведь мастер размахнись! Помнишь, как на свадьбе Оленьки всё на столе разошлось до крошечки? Вот и сейчас. А я тебе помогу, конечно руководить буду.
Она коротко засмеялась звонко, резко, как лает маленькая болонка.
Елена Петровна тоже улыбнулась просто потому что так правильно, потому что тётя Света родственница зятя Димы, мужа её единственной дочери Оленьки. Потому что ссоры в семье последнее дело. Потому что так складывалось всегда: улыбаться и соглашаться.
Хорошо, выдохнула она. Договорились.
Тётя Света уехала довольная и сытая около половины девятого. Елена Петровна аккуратно закрыла за ней дверь, постояла у порога, прислонилась к косяку, подышала глубже. По квартире плавал густой след чужих притерных духов. В зале работал телевизор Костя погрузился в свою любимую передачу о рыбалке, даже не поздоровался с гостьей.
Ушла? крикнул он из гостиной.
Ушла.
Чего хотела?
Елена Петровна, ничего не ответив, занялась на кухне чашками. Горячая вода, почти обжигающая, стекала по рукам она выдерживала, не убирая их.
Праздник будет, сказала она в тишину кухни. Пятого мая, у нас.
Какой ещё праздник?
У меня день рождения. И у Димы что-то на работе намечается.
Из зала донеслось что-то неразборчивое, затем новая волна рыбалки.
Вытирая руки о старое полотенце с едва виднеющимися петушками по краю купленное ещё на базаре лет пятнадцать назад Елена Петровна вдруг подумала: вот и я такая же. Выцветшая, навесила на себя десятки домашних забот и жду, чтобы кто-нибудь пришёл и вытер обо меня руки.
Чтобы прогнать эту мысль, пошла заглянуть в холодильник.
Через десять дней Елене Петровне Воронцовой исполнялось пятьдесят. Круглая дата, полвека. Из которых свои тридцать пять она могла бы вспомнить почти по дням. Но ни одного дня, чтобы она сделала что-то только и исключительно для себя не для мужа, не для дочери, не для умершей пять лет назад матери, к которой ездила варить борщ, не для требовательной свекрови. Всё жизнь для других. А для себя ни разу.
Работала бухгалтером в строительной фирме на протяжении двадцати двух лет. Коллеги относились с уважением, начальство ценило. Повышения не предлагали: Елена Петровна и так справится, не жалуется. Дома Костя пятьдесят четыре, заводской инженер, работу свою не любил, но держался ради пенсии. Дома его отдых означал бесконечные сериалы, телефон и диван ну, или гараж. Хозяйство, счета, магазины, приём гостей всё Лена, как привычный фоновый шум.
Дочь Оленька вышла замуж четыре года назад за Диму. Сам Дима был человек неплохой, работящий, семейство сложное. Мать у него умерла, отец где-то далеко, на севере, зато тётя Света повелительница семейного круга. Всегда командовала, привыкла добиваться своего. Елену Петровну она недолюбливала не из-за чего-то конкретного, а потому что та слишком тихая, слишком покладистая: такие натуры у командиров вызывают только желание приказывать.
Оленька маму любила, но Диму больше. И когда приходилось выбирать между маминым спокойствием и гармонией с мужем, Оленька, тихо и без скандалов, выбирала второе.
Вот так и жила Елена Петровна обыденно и просто, в трёхкомнатной квартире на девятом этаже панельки в Самаре, в Советском районе. Все дома и дворы словно братья-близнецы, выделяются только деревья, потому что их никто не стрижёт.
После ухода тёти Светы она ещё час просидела на кухне, составляя в голове список покупок и дел для двадцати человек. Цифры напрягали: всё дорого, даже по российским, не то что по киевским ценам. Она перевела взгляд с обратной стороны старого чека там, на полях, был список расходов и почувствовала тяжесть в груди, как будто что-то придавило и не собирается убираться.
Выключила свет и пошла спать.
Девять дней до праздника стали для неё настоящей предпраздничной повинностью. Сначала уговаривала себя, что всё нормально, просто помогает семье, просто заботится, просто так надо. Но уже через три дня вся бодрость исчезла.
Подъём в шесть утра: надо разморозить курицу для ужина, составить список продуктов, сделать звонок по поводу доставки. На работе своя гонка: квартальный отчёт не ждал, оставался висеть грузом. После смены в магазин, берёт всё тяжёлое: банки, крупу, воду, мясо. Несёт пакеты на девятый этаж лифт снова не работает. Дома ставить что-то варить, быстро убирать. Спать укладывается в час ночи, а в шесть снова подъем.
Костя видел всё, но как сквозь стекло. Однажды спросил, нужна ли помощь. Она ответила: «Справлюсь». Он тут же с облегчением отступил.
Оленька позвонила в среду: «Мам, всё ли по плану? Тётя Света просит не забыть про горячее и закуски». Елена Петровна вяло попросила: «Оль, помоги хоть салаты приготовить, мне тяжело». Дочь задумалась пауза потом сказала: «Мам, у меня и у Димы работа, мы можем прийти накрыть только». Накрыть означало просто переложить не больше.
За два дня до торжества Елена Петровна мыла окна, тётя Света в прошлый раз заметила пыль на подоконнике. Она устало держалась за раму, соскользнула ногой, чуть не упала. Сердце забилось сильно. Села прямо на пол, дышит. В голове искрилось: если бы сломала ногу, первым бы все просто спросили а как теперь с праздником быть?
Это показалось ей обидным и одновременно комичным. Она рассмеялась хрипло и заставила себя встать и домыть окно.
Накануне юбилея спала всего три часа, остальное время жарила, варила, резала, раскладывала. Мясо по-купечески, салаты Оливье и Мимоза, заливная рыба (которую терпеть не могла, но тётя Света просила), пирожки с капустой (без этого Вася, Костин брат, праздник не признавал), и торт накануне только для себя: бисквит с вишней, любимый.
В семь утра душ, то самое синее платье, что берегла два года. Глянула в зеркало: круги под глазами, губы сухие, руки красные но платье сидит отлично.
О, нарядилась, сказал Костя, проходя мимо. Молодец.
И всё. Ни ты красивая, ни с днём рождения. Просто молодец и в зал.
Гости начали собираться с двенадцати, тётя Света приехала первой, почти за полчаса, с огромной сумкой. Расставила на стол и колбаски, и банку маринованных огурцов, и коробку конфет. Осмотрела квартиру, кивнула: Молодец, Леночка, постаралась, и тут же принялась звонить кому-то.
К часу собрались все двадцать три человека. Елена Петровна присела посчитала, шестерых знает действительно хорошо, остальные коллеги Димы, знакомые тёти Светы. Сидят за её столом, едят её еду, на её стульях, которые она достала у соседки с третьего этажа своих на всех не хватило.
Тосты начал Вася длинно, путано, смешно. Потом Дима: Поздравляем Елену Петровну молодец! Все чокнулись. Потом снова слова о коллеге Антоне работы, цифры, карьерные успехи. Елена Петровна не понимала, о чем речь.
Тётя Света тоже с речью, заранее приготовленной почти вся речь про Антона и других мужчин за столом, Лене в конце: Ну и хозяйку не забудем, раз на её столе сидим. Все смеются. Пьют.
Елена Петровна улыбалась, как имениннице положено, поднимала рюмку, благодарила за поздравления. Но внутри нарастало что-то странное, тихое и упругое, как вода, закипающая на тихом огне.
Лена, соли на столе нет! крикнул кто-то.
Она принесла. Потом хлеба не хватило тоже принесла. Потом вилки, потом минеральную воду с балкона.
Она бегала между комнатой и кухней, садилась лишь на минутку. Её тарелка всё время оставалась полной.
Раз попыталась встать с тостом, но тётя Света перебила её новой историей про Антона все повернулись, немецко опустили рюмки, и Лена тоже тихо села на место.
Гости ели, хвалили (рыба класс, пирожки песня, мясо пальчики оближешь). Ей было и приятно, и горько: хвалят еду, а не хозяйку.
На четвертую сервировку мяса, на кухне, Лена вдруг почувствовала, что дальше так нельзя. Вечное принеси, поставь, добавь без малейшего пожалуйста.
Словно что-то тихонько щёлкнуло внутри.
Она взяла блюдо с мясом и сметану, вынесла в зал. Поставила на стол, выпрямилась.
Послушайте, сказала она негромко, но твердо. Несколько человек повернулось. Послушайте меня, пожалуйста.
Тётя Света, недовольная, будто её прервали на важном месте. Костя, наконец, поднял глаза.
Я хочу сказать пару слов, твёрдо произнесла Лена. Сегодня мой юбилей. Мне пятьдесят. Я десять дней готовила этот стол, покупала продукты, готовила, драила, гладила, просила у соседей стулья, и только что меня попросили вынести сметану тем же тоном, каким приказывают домработнице. За весь день я не услышала настоящего поздравления или доброго слова. Простите, но я устала быть обслуживающим персоналом на своём празднике.
В зале воцарилась тишина.
Я прошу, продолжила она устойчиво, заберите принесённое и продолжите застолье в кафе Уют, в соседнем дворе. Я готова даже оплатить вашу встречу. Но здесь, в моей квартире, праздник закончен.
После короткой паузы оживился зал: кто-то засуетился, кто-то пробормотал Ну вот…, кто-то резко вставал. Тётя Света, сжав губы, взяла сумку и банку огурцов, ушла не попрощавшись. Оленька подошла к Лене:
Мама, что ты творишь это же ужасно, ты понимаешь?
Оль, люблю тебя, сказала она, но сейчас тебе надо уйти.
Костя, последний уходил, спросил тихо:
Ты в своём уме?
В своём, Костя. Впервые за много лет, кажется.
Он ничего не ответил и вышел.
Лена повернула ключ, постояла у двери. Забавно, но вместо тревоги в душе поселилось спокойствие, как после долгого выдоха.
Она пошла на кухню, поставила себе еды и кусок бисквитного торта. Заварила свежий чай, села за стол, смотрела в окно на тополь, ела медленно, с чувством, без спешки. Телефон долго не брала только через пару часов взглянула: сообщения от Оленьки, Кости, Тамары Степановны (стулья когда вернуть?). Ответила только Тамаре: Завтра принесу, извиняюсь за неудобство.
Потом убрала всё со стола, спокойно, не торопясь. Приняла горячую ванну, смотрела на пятно от протечки на потолке и подумала три года откладывать ремонт всё равно, что откладывать свою жизнь.
Костя вернулся поздно вечером, спросил напряжённо:
Ты понимаешь, что устроила?
Понимаю.
Скандал будет…
Знаю. Я устала. Давай завтра.
Он лег на диване, Лена в кровати, впервые за долгое время спала спокойно десять часов подряд.
Утром всё было по-обычному: кофе, бутерброд, ноутбук хотела посмотреть погоду, но открыла вкладку с турами по Золотому кольцу. Ярославль, Кострома, Суздаль, Владимир никогда не была. Захотелось туда поехать.
В девять утра позвонила в агентство, тут же оформила тур. Одиночный выезд, четырнадцатого мая, восемь дней по городам России. Оплатила картой.
Когда позвонила Оленька, голос был робкий:
Мам, позвони тёте Свете, извинись все были бы спокойны.
Нет, Оль. Я не прошу больше прощения за то, что выгнала посторонних людей со своего праздника в собственном доме.
Это очень неожиданно…
Для меня тоже. Кстати, поеду по Золотому кольцу одна.
Пауза. Дочь ничего не смогла возразить.
Косте рассказала уже потом: купила тур, уезжаю, еда в холодильнике есть. Он молча вышел на балкон, не спорил.
Дальше дни непривычно спокойные. Костя иногда раздражённо комментировал: Ну ты, да раньше другой была, нормальные так не делают. Она слушала в тишине, не оправдывалась, не злилась. Первый раз перестала чувствовать вину.
Оленька потом рассказала: тётя Света обижена, ноги её больше здесь не будет. Лена спокойно ответила: Ну и ладно. Моя семья вы с Костей. Остальное вторично.
За день до отъезда собрала небольшой чемодан: синие платье, личные вещи. Костя только нервно спросил: Ты правда уезжаешь одна? Правда.
Вечером позвонила Галя, старая школьная подруга:
Лен, слышала, что тебя обсуждают все в доме. Молодец, правда.
Галь, перестань, не геройство это никакое просто устала быть удобной.
Главное ты не побоялась. Немногие умеют.
А стыдно тебе?
Нет. Уже нет.
Утром четырнадцатого встала раньше всех, приготовила себе чай, бутерброды. Надела синее платье. Стояла в прихожей знакомая квартира, привычные мелочи: полотенце с петухами, пятно на потолке, светлое майское утро за окном. Но всё по-новому.
Костя вышел, растрёпанный, в футболке:
Уже уходишь?
Да, такси ждёт.
Он кивнул, потоптался и неожиданно сказал:
С днём рождения, Лена. Я не сказал тогда.
Спасибо, Костя.
Вышла с чемоданом из дома, поймала такси. Самара только просыпалась: пустые улицы, яркая листва на тополях, свежее утро. На вокзале суматоха, вокзальный пирожок, звук поездов. Она села у окна, соседка в купе предложила горячий чай.
По Золотому кольцу еду, ответила она на вопрос соседки.
Одна? прозвучало с уважительным удивлением.
Просто давно надо было, улыбнулась Елена Петровна.
Поезд набирал ход. За окнами расстилалась Россия просторы полей, леса и небо. В телефоне пришло сообщение от Оленьки: Мам, ты уже в поезде? Да. Всё хорошо. Не беспокойся. Сообщение от тур-менеджера: Встречу вас на вокзале в Ярославле.
Её ждала неизвестность и это было не страшно. Нет храбрости есть просто жизнь. Три буквы нет. Вчера она произнесла их впервые по-настоящему.
В жизни никогда не поздно начать говорить нет. Особенно если это нет не только другим, но и всему, что мешает жить по-настоящему. Начинать всегда не поздно.
