Пора тебе взрослеть, прошептала Мария мужу в странном полумраке их хрущёвки на окраине Москвы. Его ответ словно засвистел эхом из далёкой дымки, где резиновые сапоги смешаны с тенью танка Т-34 и налётом пикелей.
Каково это каждую ночь смотреть на выросшего подростка с русским паспортом в возрасте сорока, который завтракает не овсянкой, а «Чифирами» из пакета и рассказывает с серьезностью, что не может сходить в школу на родительское собрание, ведь у него турнир по «World of Tanks». Деньги на мобильный проел холодцом из ларька, зато нашёл логику объяснить, почему интернет отключили: на самом деле это специальные работы у провайдера, а вовсе не он забыл оплатить, играя и ругаясь в голосовой чат с незнакомцами со всего бывшего Союза.
Ну, ты же знаешь, Мариш, я же не могу быть ответственным за всё сразу, говорил он, улыбаясь той самой лукавой улыбкой, как когда-то в институте на тёмной лестничной клетке. Тогда, в памяти покрытой инеем, он казался душой компании с баяном, кепкой на бок и анекдотами про двух сибиряков на морозе. Она, Мария, зубрила и староста, влюбилась в способность не волноваться ни о чём, парить, как воздушный шарик во дворе дома, не думая о том, что внизу лужа, а не поле.
Вместо Инь и Ян, как она мечтала, получилась странная упряжка: она тянет санки, он выше всех качается на них, болтая ногами в воздухе.
После свадьбы он работал тут и там оператором на складе, старшим по смене в «Пятёрочке», консультантом по продаже автозапчастей везде, где не нужно слишком напрягаться и чай можно пить целый день. Зарплата как коту на слёзы. Объяснения как снег весной: вот-вот всё наладится, Мариш, подожди, уже скоро, честное слово.
Прошли годы, но всё оставалось в серой зоне. Мария тянула службу в налоговой инспекции на Вавилова, где серо, трудно и не пахнет надеждой. Пахала: ипотека на однушку её забота, районная поликлиника для сына Гоши тоже её. Муж отдыхает, «сил нет после работы, сам понимаешь».
Гош, спроси у отца, если по физике не разбираешься. Он математик, не забывай, шептала Мария однажды вечером.
За стеной из картона неслась: «Артиллерия влево! Кто без медали тот сам виноват!» Это был её муж, Степан.
Через семнадцать лет хватило бы на второй институт, но всё повторялось по кругу: она жена-сторож, не женщина. Он летающий мальчишка с вечным «Ща всё решу».
В ночь, где убегающие облака становились гусями, Гоша сидел за старым советским столом с красными глазами.
Мама, не понимаю задачу, сипло сказал он.
Папа, помоги…
Степан в своих ушах ловил команды далёких танкистов и даже не шелохнулся.
Мария подошла, стянула с него наушники резким движением.
Ты слышишь, что сын зовёт?
Да что ты, Мариш, я сейчас занят. Значит, занят… Она посмотрела на экран, где летела искристая рябь, и поняла: избранная жизнь не про неё.
Тебе пора взрослеть, произнесла она почти беззвучно.
Степан вскочил, как будто за окном гудит сигнал тревоги.
Взрослеть? Да сколько можно третировать?! Достала уже с этим контролем!
Он хлопнул дверью, ушёл в московские сумерки, где холодает даже летом.
Мария просидела до утра на кухне, считая мысли, как мелкие пёрышки на подоконнике. Телефон молчал. Впервые за семнадцать лет она не обзвонила половину Красногорска и не искала мужа по друзьям детства.
Утром Гоша, всклокоченный и костлявый, налил себе чай.
Мам, а ты знаешь, что папа машину продаёт?
Мария почти уронила чашку.
Когда?
Неделю назад он бумаги какие-то собирал, ксерокопировал паспорта. Мне говорил, чтобы я молчал, но теперь всё равно.
Она пошла в комнату там, где он спал на старом диване, напоминая собаку, которая выбрала себе угол. Открыла ящик. В куче квитанций и просроченных инструкций нашлась папка: договор поручительства на 3 миллиона 800 тысяч рублей. Заёмщик: Лебедев Николай Сергеевич.
Брат. Тот самый, который уже однажды едва не украл жизнь родителей и исчез, как трамвай в тени заката.
Под залог автомобиль, который они три зимы платили, и ещё бумаги на будущий залог квартиры: их единственной московской однушки. Мария прочла насухо и поняла: Степан бежал не от неё, а от своих страхов, прячась в «Доте» и пиве, чтобы не думать, как рушится подвал их мира.
Она набрала номер.
Возвращайся домой сейчас же. Мы поговорим о Николае. И кредите, который ты прячешь за спиной.
Он пришёл h спустя час, будто глотая последний воздух синей ночи.
Сядь, спокойно сказала Мария.
Я обязан был помочь брату, у него напряги, бизнес сгорел, на него давят
А мы для тебя кто? Мария подняла веки тяжело. Ты защищаешь взрослого лодыря, забывая о сыне и жене.
Словно школьник, Степан смотрел в пол, крутя обломок зубочистки между пальцами.
Мария открыла ноутбук, изменила доступы к их общей зарплатной карте.
Завтра пойду к юристу: всё узнаю квартира, развод, раздел, всё по закону.
Ты меня шантажируешь? побледнел он.
Я защищаю себя и сына, ответила она холодным голосом заволжской метели.
Степан рванулся к двери.
Я сейчас же еду к Николаю, подпишу всё немедленно!
Она спокойно:
Подпишешь завтра подаю на развод. В тот же день.
Ещё никогда стена родной однушки не казалась такой толстой.
В этот миг из комнаты вышел Гоша маленький, с глазами солёными от слёз.
Пап, а правда, мы потеряем квартиру из-за дядьки Коли?
Степан не ответил. Гоша ушёл.
Мария подошла ближе:
Сделай выбор. Брат или семья. Завтра к вечеру или ты звонишь брату и отказываешь, или я ухожу.
Степан позвонил на следующий вечер. Мария сидела с угрюмой юристкой, та скользила бумагами по столу. Он сказал:
Я отказал Коле. Он больше не брат для меня.
Он пришёл домой не мальчишкой с баяном, а потускневшим мужчиной.
Гоша спит?
Да.
Она положила на стол бумаги: теперь ты берёшься за половину домов. Настоящая работа, забота о сыне, расходы пополам, никакой лжи.
Три месяца спустя Степан устроился менеджером в строительной фирме на Преображенке; Мария впервые за годы почувствовала: можно просто жить, не таская санок с дрожащим грузом. Степан начал готовить брокколи по рецепту из интернета, помогать Гоше с физикой, сам записался на родительское собрание без напоминаний.
Коля исчез, как мутный зимний сон.
Мария, лёжа ночью в тишине, поняла: теперь она не просто мать и бухгалтер. Она женщина, которой хватило смелости вытащить семью из снежной ямы московского вечного детства. Их странный сон стал чуть теплее, и даже в нём зазвучал весёлый смех мужа, впервые настоящий.
