Сегодня был очередной день на трассе веду свой «Камаз» между Сумами, Полтавой и Кременчугом. Уже который год гоняю по этим дорогам, и чего только не перевозил цемент, доски, яблоки, запчасти но такой «груз», как сегодня, на душе у меня был впервые.
Остановился я у старой женщины. Она шла вдоль обочины так медленно, что казалось: каждый шаг даётся ей с трудом. На ней было потёртое серое пальто, на ногах залатанные валенки, а в руке маленький и старенький чемодан, перевязанный шпагатом.
Сынок Ты в город едешь? обратилась ко мне она, так тихо с той интонацией, что бывает у русских матерей, переживших куда больше, чем могут рассказать.
Конечно, бабушка, садись, подвезу тебя.
Села она скромно, выпрямилась на сиденье, руки положила на колени. Сжимала в пальцах чётки и смотрела в окно, не говоря ни слова. Будто прощалась с чем-то своим.
Через несколько минут произнесла прямо:
Выгнали меня, сынок, из дома.
Ни слёзы.
Ни крика.
Одна усталость.
«Не нужна ты тут, бабушка, только мешаешь», сказала невестка.
Вещи ей оставили у двери.
А сын родной сын
стоял рядом, молчал. Не заступился.
Можешь представить, что значит вырастить ребёнка одной? Лечить его, делить последние копейки на хлеб поровну, пешком по морозу потому что на автобус денег нет
А спустя годы тот, кого любила сильнее всего на свете, смотрит на тебя, словно ты чужая.
Бабушка не спорила.
Просто взяла пальто, чемодан и вышла за дверь.
Мы долго ехали в молчании.
Потом она достала из бедного пакета несколько сухих печений и протянула мне.
Внук у меня их любил пока ещё заглядывал ко мне, сказала тихо.
И тут меня словно током ударило
я не просто везу пассажира.
Я везу материнское горе, тяжелее любого груза.
На остановке я заметил под её сиденьем повязанные полиэтиленовые пакеты.
Любопытство взяло верх.
Бабушка, что же ты там припрятала?
Поколебалась, но открыла свой скромный чемодан.
Под аккуратно сложенной одеждой деньги. Много купюр в гривнах, набирались, видно, годами.
Всё, что удалось собрать, сынок. Пенсия, вязала шарфы на заказ, соседи помогали всё складывала для внуков.
Сын-то твой про эти деньги знает?
Нет. И не должен.
Говорила она без злости.
Только с горечью.
Почему же ты не тратила их на себя?
Верила, что старость проживу рядом с ними. А теперь даже встретиться с малышей не дают. Сказали ему «бабушки больше нет».
Глаза её заблестели.
У меня ком к горлу подступил.
Я настоял, что такие деньги с собой возить небезопасно наслышан, как сейчас грабят на трассах.
Завёз её в банк в Кременчуге.
Не дом покупать.
А чтобы были они в сохранности.
Бабушка внесла свои сбережения, а когда вышла на улицу будто камень с души свалился, аж плечи расправились.
А дальше куда, бабушка?
Одна хорошая женщина на селе пообещала приютить меня на время, сказала. Вдруг всё наладится
Я довёз её до той хаты.
Она хотела дать мне деньги.
Я отказался.
Бабушка, ты и так слишком много для всех дала.
Теперь просто поживи для себя.
Знаешь, иногда жизнь сталкивает нас с теми, про кого все забыли
Чтобы напомнить: как легко человек может прогнать родную мать
и как потом тяжело самому с этим засыпатьЯ увидел, как она, чуть пригнувшись под ветром, ступила на тропинку к новому дому. На минуту обернулась, помахала и я впервые заметил в её глазах слабую, почти неуловимую искру надежды.
На душе у меня осталась не грусть, а какое-то тёплое, цепкое чувство будто сам стал частью чужой судьбы и, пусть совсем немного, помог сдвинуть лёд. В кабине пахло её печеньем, а на сиденье валялись несколько забытых бусин от четок. Я собрал их, положил в бардачок как напоминание, что в этом мире грузом бывают не только цемент и доски, но чужая боль и доброта.
Уже выехав обратно на трассу, я долго смотрел в зеркало заднего вида. Мир снаружи был привычно серым и будничным. Но почему-то дорога теперь казалась легче, и даже дождь, который надвисал с утра, рассеялся, будто уступая место маленькой частичке света в самом обычном дне.
И я поехал дальше, зная: иногда, чтобы изменить чью-то жизнь, достаточно просто не проехать мимо.
