30ноября, пятница
После многих лет совместной жизни Дмитрий, как будто только что вернувшийся с пробежки, сказал, что влюблён. Не в меня и он не планирует этого скрывать. Я заварила чай, ведь когда в жизни начинают просачиваться трещины, человек рефлексивно заполняет их кипятком. Он стоял, опершись о дверную раму, будто только что закончил утреннюю пробежку, а не объявлял о решении, которое разрушает дом. Говорил спокойно, как будто обсуждал перенос субботних дел.
Я влюблён. Не хочу тебя обманывать. Не могу остановить это, произнёс он без лишних прилагательных, каждое слово ровно подстроено. В этой чистоте звучала жестокость, как в белом свете операционной.
Пятнадцать лет назад он впервые привёз меня по этому адресу. Здесь будет кухня с длинным столом, смеялся он, постукивая пальцами по сырой стене. Кухня есть. Стол тоже.
Со временем эта комната превратилась в место подписания логистических пактов: кто после детского сада, кто к стоматологу, кто заказывает мешок пеллет, когда приезжают родители. Эти переговоры липки, как мёд выглядят сладко, но связывают руки. Возможно, именно из этой липкой повседневности вырос его сегодняшний покой. «Я влюблён» звучало, как «я создал нечто живое».
Ты знаешь, что это не письмо Деду Морозу? спросила я. Ты не заказываешь «влюблённость» с доставкой на дом.
Знаю, ответил он. Но не хочу делать вид, что ничего не происходит. Это было бы хуже.
Для кого хуже? Для него, который не способен нести тайну, или для меня, которой приходится поднимать его «честность»? Я поставила перед ним чашку. Пар от чая, казалось, пытался скрыть наши лица.
Вопросов о деталях я не задавала. Не хотела листа предательства: дат, мест, сюрпризов. Предательство не нуждается в календаре, чтобы ранить. Я спросила лишь одно:
Что ты планируешь?
Не знаю, сев, он сказал. Знаю только, что не хочу тебя ранить. Но и не хочу строить чужой план жизни. Я думал о паузе. О том, чтобы дать нам время.
Время. Это слово в устах взрослого мужчины звучит, как «колыбель моей ответственности». Я сделала глоток чая. Вкус был металлический.
Мгновение в голове проскочили все наши «когданибудь»: когданибудь поедем автодомом по берегу, когданибудь я научусь готовить пад тай, когданибудь отремонтируем балкон. «Когданибудь» значит «после всего срочного». А «срочное» уже перескочило порог и усело за столом.
Я не буду с тобой соревноваться, шепнула я. И не буду устраивать кастинг на «лучшую любовь».
Я не хочу конкуренции, быстро ответил. Я хочу правды.
Правда тоже имеет последствия, напомнила я. Правда не красивое слово. Это ящики, адреса, номера счетов, разговоры с детьми. Это выбор, а не «увидим».
Он кивнул. Впервые опустил взгляд. Я увидела, как его руки складываются на столе, будто считает сухожилия. Раньше я не замечала его ладони. Теперь подумала: те же, что скрепляли наш стол, теперь хотят скреплять другую жизнь гдето ещё.
Я села ближе. Понимала, что должна озвучить правила, пока эмоции не съедят стулья под нашими ногами.
Оставайся сегодня в гостиной, сказала я. Завтра утром возьми несколько вещей. Не потому, что выгоняю тебя. А потому, что дом не приёмная для нерешённости.
Хорошо, ответил. Прости.
Прости для тебя. Для меня это факты, прервала я. Дети узнают от нас обоих, без рассказов о «сложных делах». Они поймут столько, сколько смогут. Но мы не будем репетировать с ними театр «всё будет нормально».
Мы молчали. Часы тикали громче обычного. На кухне пахло лимоном от чистящего средства. Вдруг я поняла, что годы мы строили дом звуками: смехом, разговорами, радиопеснями, даже этим чертовым тиканием. А теперь один сигнал превратил всё в тихий зал после уроков.
Я встала, открыла окно. Холодный ветер коснулся кожи, как маленькие иглы. Он сделал шаг вперёд, будто хотел прикоснуться, но остановился. Хороший знак. Может, впервые за долгое время, он понял, что «влюблённость» не даёт ему права на чужие территории.
Вечером, после ужина с детьми (мы говорили осторожно, без деталей; дочь сжимала губы, сын спросил, будет ли это «навсегда»), он собрал сумку. Не драматично. Шаги звучали тише. На вешалке оставил куртку ту, в которой всегда теряются чековые листы. Поняла, что в этой куртке больше нашего совместного бытия, чем в его сегодняшних словах.
Куда ты идёшь? спросила.
К другу. У меня есть ключ, ответил. Не хочу оставлять тебе бардак.
Бардак уже есть, сказала я без злобы. Он просто невидим.
Он улыбнулся печально.
Не знаю, правильно ли я говорю это тебе так.
Было бы ошибкой молчать, ответила я. Было бы ошибкой ранить. Но хуже всего ранить и просить, чтобы никто не кричал. Поэтому я не буду кричать. Я приведу всё в порядок.
Когда он ушёл в другую комнату, я взяла блокнот и ключи. Не чтобы планировать жизнь заново в таблице, а лишь, чтобы записать три строки, которые могу нести с собой: «Не буду конкурировать. Не буду притворяться. Не стану его вешалкой сомнений». Закрыла блокнот. Достаточно.
Ночь была остра, как стекло. Качалась от боку к боку, думая о всех женщинах, которым в подарок дарили «честность» без чека. О тех, кто остался «ради детей». О тех, кто ушёл «ради себя». Утром я поднялась лёгким движением, будто тело хотело обогнать меня.
Сварила кофе и села у окна. Он вышел из гостиной в беговой футболке, в руках сумка. Не посмотрел на меня в поисках приговора. И это было хорошо.
Нужно ли чтото ещё взять? спросил.
Да, ответила после паузы. Возьми своё «увидим». Оставь мне тишину. Я её приручу.
Он кивнул. Поцеловал воздух там, где раньше была моя щека. Закрыл двери тихо. Слышала, как спускается по лестнице. Одна, две, три шесть этажей. Когда стихло, в квартире стало резко ясно.
Открыла холодильник, достала молоко, включила посудомойку. Обычность иногда смелее великих жестов. Отправила на работу сообщение: «Беру выходной». Позвонила подруге: «Нужна прогулка». Положила кольцообруч на блюдце от бабушкиного кольца. Не из упрямства. Из заботы о себе.
Вечером пришло SMS от него: «Я в безопасности. Думаю о нас. Не хочу, чтобы всё закончилось». После долгой паузы ответила: «Не хочу быть половиной жизни никого. Если хочешь быть с ней иди. Если хочешь быть со мной возвращайся, но без параллельных планов. Не сегодня. И без кавычек «любовь».»
Больше он ничего не написал. И это было правильно. Иногда отсутствие ответа первое честное слово.
Можем ли мы ещё встретиться за тем же столом, по обе стороны? Не знаю. Я понимаю, что не стану стоять в пороге, превращаясь в вопросительный знак. Завтра поменяю постельное бельё, переставлю чашки, вынесу коробки в подвал. Не как ритуал распада, а как подготовку места для того, что будет: либо я одна, целой, либо мы тоже целыми.
Если когданибудь он спросит, жалею ли я, что заставила его уйти в тот день, я скажу: не жалею, что открыла окно. Даже если ещё на секунду заскочит сквозняк. Потому что только в свежем воздухе можно проверить, дышит ли то, что осталось.
Иногда, поздними вечерами, когда квартира засыпает быстрее меня, в голове появляется тихая мысль, которую нельзя полностью заглушить: а может, стоило его удержать? Хоть бы на чуть дольше
