Глядя сквозь туманное стекло, я увидела, как по улице Шевченко в Харькове медленно бредёт мама с девочкой по имени Варвара, тихо шелестя словами, похожими на колокольчики. Всё плыло в мороси, лавочки парка качались, как лодки на Днепре, и я вдруг вновь ощутила себя маленькой девочкой в синем платьице, держащей маму за шероховатую ладонь. Мы медленно плыли по лабиринтам старого парка, и липкое мороженое белым облаком расплывалось во рту и во сне. Тогда, казалось, в мире не было ни тревоги, ни одиночества Но сейчас сердце наполнилось пустотой, и одинокая слеза скатилась в чашку с чёрным чаем, растворяясь в ней, как ностальгия.
Как только я окунулась в эти воспоминания, брат мой Фёдор, словно фантом из другого слоя реальности, ворвался в комнату, его голос звучал гулко и отдалённо, будто через радиопомехи. Когда вернёшься в Киев? спросил он, будто это был пароль к какому-то иному миру. Я не знала, что ответить, и пробормотала что-то невнятное мол, займусь делами, пойду, возможно, к нотариусу. Но тут, как во сне, все лица вокруг начали искажаться: Фёдор безжалостно обвинил меня в том, что я хочу забрать материнскую квартиру себе, а тётя Евдокия неожиданно стала на его сторону, её глаза светились странным янтарём.
На панихиде по маме все говорили шёпотом, и только голос брата в какой-то момент пронзил воздух, как мороз он сказал что-то резкое, и мир вокруг упал, как осколки посуды, в груди стало тесно и больно. Потом, как после урагана, все исчезли, а тётя Евдокия смургой заявила, что квартира будет продана: на вырученные гривны купят по отдельному жилью для Фёдора и своей дочери Полины. Меня же она отправила, словно безвольную игрушку, обратно в Киев жить «роскошно, как тебе и хочется».
Сбивчиво и растерянно брела я по выцветшим коридорам маминой хрущёвки, пытаясь собрать хотя бы несколько вещей на память платок, альбом с потёртыми уголками. Но вдруг, как в страшном сне, дверь оказалась заперта, замки заменили. За дверью раздавался злобный голос жены брата Веры, а затем она и вовсе выдворила меня за порог, бросив резкую фразу, будто ледяной ком. Ни в сне, ни наяву я не чувствовала столь откровенной жестокости.
Я решила защищать свои права: в этом странном сне я твёрдо пообещала себе вернуть квартиру, сохранить память о маме и выгнать ненавистников из её стен. Ведь прежде, несмотря на их странные поступки, я продолжала переводить им гривны на лекарства, на медсестру для мамы, даже когда они с ней жили
О смерти мамы я узнала не от Фёдора, а из размытых сообщений друзей в соцсетях видимо, он нарочно скрыл это, чтобы и дальше пользоваться деньгами. Я позвонила Фёдору через дрожащий телефонный провод, объявив, что готова подать на них в суд, чтобы уже суд решал, чья квартира по праву. Брат заметно занервничал, хоть и пытался казаться невозмутимым. Я же ощущала, как реальность растворяется, и только где-то вдали мерцал огонёк моего намерения бороться до конца, чтобы память о маме не рассыпалась в пыль, как сон на рассвете.
