ПОСЛЕДНИЙ ЛУЧ
Все в больнице глядели на заведующую терапевтического отделения с особым чувством: мужское население разглядывало её с мерцающим любопытством, женщины же с завуалированной, но яркой завистью. Белый халат приталенный ей очень шёл, а черные глаза вспыхивали из-под аккуратной накрахмаленной шапочки, которая и вовсе придавала ей росту. Почему-то звук её каблуков не раздражал, а словно приглушённо разносился по стерильным коридорам, будто эхо мимолётного размышления. Никто точно не знал, сколько же лет Дине Ивановне Бережной, строгой и одновременно отчужденной. Считали около сорока пяти. Бо́лись её: и ординаторы, и старшие врачи, и заплутавшие больные.
Коллеги-мужчины пытались окунуться в её внимание, дарили карамельки за сорок гривен из буфета, провожали цветами из цветочных киосков под каштанами, приглашали на прогулки по вечернему Днепру но, поймав её тяжелый темный взгляд, тут же цепенели и растекались по полу тенью. Говорили про Дину Ивановну всякое: будто несчастная любовь у неё, муж то ли на Азове ушёл, то ли военный был да в Чечне погиб, будто сына теряла когда-то Но толком никто ничего не знал, только угадывали, сочиняли, передавали и преувеличивали.
Знали только одно: живёт одна, никого не подпускает, душу не раскрывает, но, впрочем, злостью не пропитана, не злая она и не сварливая.
А в юности Дина была по уши влюблена в красавца-однокурсника Игоря Бережного. Для неё он стал целым миром, светом на самом дне запорожской хрущёвки. Только его любовь раскроилась об других женщин, чужие духи на его рубашках раздражали Дину, да сам Игорь стал избегать её верности; в конце концов он выбрал другую и исчез.
В то утро Дина бодро ступала по коридору, позванивая тонкими каблучками по мозаичному полу киевской больницы, остановившись у поста медсестры.
Верунчик, выдай-ка мне карту Толстого с пятой палаты, тихо попросила она. Карточку прижала к груди, как икону, вернулась в кабинет.
“Поправился мужчина, мелькнула у неё мысль, пока пальцы набирали на клавиатуре выписной эпикриз, дальше уже не от нас, а от его желания жить зависит, когда мы опять здесь пересечёмся”. Осталось полчаса до конца смены. Дина Ивановна закрыла компьютер, шурша бумагой, заперла дверь и будто остолбенела: в дальнем конце коридора стояла женщина, прижавшись лбом к стеклу, говорила кому-то по телефону. Голос срывался и хохотал в полудрёме больничного вечера:
Нет, не помер, жив пуще всех живых. Не ругайся… Сказала ему Ну что, не догадался, думаешь? Вечером поговорим. Женщина спрятала телефон, быстро прошла мимо, и осталась в воздухе пряная тревога.
Дина вошла в пятую палату. Остановилась, обнаружив: койки пусты, но у окна застыл мужчина с затекшей прямой спиной.
Иван Александрович, завтра начала была, но, увидев его взгляд, растерялась.
Мне никуда идти, Дина Ивановна, выдохнул тяжело Иван с видом потерянности, не выписывайте меня, пожалуйста…
От самой дальней койки старичок вежливо хмыкнул:
Вон как, некуда ему. Жена другого привела, ноги вытолкнула. Прямо по-пушкински, с трагическим смешком проговорил, финита ля комедия. Другому отдана.
“Вот о ком звонила та женщина у окна… Пока он валялся здесь, место его заняли”, пронеслось у Дины Ивановны.
А друзья? Дети? спросила она, поймав на себе холодок ветра с Днепра в проёме.
Свои у всех семьи Стыдно в мои-то годы по чужим углам, Иван отвёл глаза к серому украинскому апрелю за стеклом, где голые ветви каштанов ждали зелёного прорыва, а с неба собирались сорваться снежные мошки. Солнце не выглядывало.
Иван Александрович, койки уже нужны другим, а вам новый воздух, наконец решилась Дина. У меня под Кагарлыком есть деревенский дом запах земли, тишина и старый сад. Никто не живёт давно, ключи завтра утром принесу, расскажу дорогу…
Она не дала ему и слова возразить, выскочила из палаты так, как будто сама бежит от одиночества.
Вот это да, с восхищением шепнул из угла старик, не думал, что такая строгая а сердце! Не вздумай отказаться, Саныч!
Весна расклинила зиму, в окна вдруг вбежало солнечное утро. В воскресенье Дина поехала по разбитой гравийке за город, на старенькой «Хонде», навострив уши к шороху мира вне мегаполиса.
Привычный дом встретил её новыми цветами наличников, по-хозяйски подправленной крышей. На крыльце стоял Иван в мягкой майке, джинсах, босиком больше не был похож на брошенного больного. Лицо загорелое, руки крепкие, плечи расправлены, во взгляде просветлённость.
Ну что, не обижают вас? Дина вылезла из машины, опёрлась на дверцу.
Да кому тут обижать, усмехнулся Иван, три старушки счастливы, что в деревне ещё появилось тепло. Дача разрасталась новыми огородами дачникам не до меня.
Воздух тут правильный, видно по вам. А работу нашли? спросила она, а сама не заходила, скованно стояла на дорожке.
Вот работка, махнул он рукой, из армии уволился, только солдат строить умел. Охрана да дача не жалуюсь, пенсия у меня приличная.
А теперь покажите, как устроились, наконец улыбнулась Дина, хлопнув дверцей.
Комната встретила её тёплым узором половиков, солнечными бликами на резном полу, бабкиными гераньями на подоконнике. Время тикало в старых ходиках будто законсервированное счастье.
Это Валентина со склона дала, он смущённо поправил горшок, с цветами веселее, правда?
Вкусно пахнет Дина вдохнула пар.
Щи на печке да картошка. Останетесь? вдруг нервно предложил Иван, впервые увидев её улыбку без ледяного врачебного налёта. Соседки научили сначала только уголь делал, или сырое, зашумел в печи, гремя ухватами.
Дина почувствовала, будто комната расправляется, тянет запахом детства, яблок и бабушкиных ладоней. Она давно не была здесь после смерти матери. Как уезжать отсюда не знала. Дом стоял в её памяти целый с банками солёных огурчиков, вареньем, грибами на всех окнах, пряными воспоминаниями лета.
Скажите, а сколько мне ещё тут хозяйничать? неловко спросил Иван.
Живите сколько хотите. Я десять лет даже на порог не заглядывала Позже, может быть, проведаю ещё, если не против, у вас тут как при маме уют.
Вспомнив, что в машине пакет с продуктами, Дина метнулась на улицу, лихо выскользнув за ворота, как юная.
Иван переводил дыхание впервые видел её без халата, с распущенными волосами, платье в мелкий горошек делало её юной и что-то тёплое жгло в ладонях. Вечером, засыпая под стук дятла за окном, он поймал себя на странном ощущении пахнет дом ею. Всё, к чему ни прикоснётся, дышит её духами, шумит голосом, шуршит юбкой Он даже жене мысленно поблагодарил, усмехнувшись: странной дорогой пришло это чувство.
Через два месяца Дина снова приехала, привезла провизию, удочку а Иван показывал забор, новую лавку, рассказывал, как одинокие женщины из соседней деревни зовут его в помощники за молоко яйца, сметану… Дом будто выпрямился, ордена наличников гордо выдавали: теперь я не пустой.
Зимой огурцами солёными накормлю, похвастался он, а Дина радовалась Иван похудел, стал подтянутым, живым. Она смущалась его взгляда.
Солнце уже скользило за вязким лесом, мир окрасился в ярко-оранжевый свет.
Сейчас! и Иван пулей рванул из дома.
Дина медленно прошла в комнату, почувствовала чужой уклад, новые запахи может быть, теперь дом уже не её. Оглянулась: Ивана долго не было. Она вышла в сад, среди ветвей встретила его, склонившегося у изгороди.
Иван! она побежала к нему, задохнувшись, стала искать пульс.
Кинулась к машине за аптечкой; по пути вспомнила про воду, снова метнулась в дом. Её платье вихляло по траве, будто солнце заиграло складками. «Укол бы» мелькнуло и снова огород, таблетка в рот, вода.
Через пятнадцать минут Иван уже сидел на кровати, всё еще бледный.
На солнце перегрелся щас пройдёт, прошептал, впервые заглядывая ей прямо в глаза. Останься вдруг перешёл на короткое «ты», смутившись.
Дина стояла перед ним, ищущая, не зная, что сказать. Иван уткнулся лбом в её живот и застонал.
Счастье оно такое. Зовёшь его, ищешь, ждёшь письма, аукаешь. Привыкаешь к одиночеству, к жизни без страха, и вдруг переплетаются две дороги. Иногда любить значит страдать и ревновать, иногда любовь тихий, тёплый, нежный луч, как последний западный свет за окном.
