«Пожалуйста… не оставляй меня одного. Не сегодня.» Это были последние слова 68-летнего в отставке подполковника МВД Сергея Павловича Халеева, которые он прошептал, прежде чем рухнуть на паркет родной квартиры в хрущёвке на окраине Москвы. И единственной живой душой, что это услышала, был тот, кто девять лет был рядом, слышал каждое слово — его верный, стареющий служебный пёс Барс. Сергей Павлович никогда не был открыт для чужих. Даже после выхода на пенсию, даже после смерти жены, держал все в себе. На районе его знали как молчаливого вдовца, который вечером медленно бредёт по двору вместе со своим старым немецким овчаром. Они ковыляли в одном ритме — будто время тяжёлым грузом навалилось сразу на двоих. Проходящие мимо думали: вот они, два усталых ветерана, которым ничего от других и не нужно. Но в тот промозглый московский вечер всё изменилось. Барс дремал у батареи, когда услышал глухой удар: это тело Сергея Павловича обрушилось на пол. Старый пёс вскинул голову, в одну секунду насторожившись — тут же почувствовал страх и боль. Его затекшие суставы подводили, но Барс всё равно пополз к хозяину. Дыхание Сергея шло неровно, едва слышно. Пальцы судорожно искали опору. Он что-то пытался сказать, голос срывался. Барс не понимал слов, но чувствовал: страх, боль, прощание. Он залаял раз, потом ещё, звонко и отчаянно. Он забился в дверь, когтями царапая дерево так усердно, что потекла кровь. Лай становился всё громче, он словно звал на помощь весь двор. И тут прибежала Лена, молодая соседка с третьего этажа, которая частенько приносила Сергею Павловичу домашние пирожки. Она сразу поняла: этот лай — не от скуки, это крик отчаяния. Лена бросилась к двери, дернула за ручку. Заперто. Выглянув в окно, она увидела Сергея Павловича, лежавшего без движения. «Сергей Павлович!» — крикнула Лена, задыхаясь от паники, и начала искать запасной ключ под ковриком, который он сам оставил “на всякий случай, вдруг жизнь преподнесёт сюрприз.” Ключ дважды выскользнул из пальцев, но, наконец, замок щёлкнул. Лена ворвалась в квартиру как раз в тот момент, когда глаза Сергея заволокло туманом. Барс был рядом, лизал лицо хозяина, выл так жалобно, что Лене стало страшно. Она дрожащими руками набрала «Скорую». — 103? Пожалуйста! Мой сосед! Ему совсем плохо, он не дышит как надо! Спустя несколько минут маленькую комнату наполнил привычный хаос — врачи с аппаратами, вопросы, приказы. Барс, обычно добродушный и смирный, встал между людьми в белых халатах и своим хозяином, выгнув спину, не подпуская никого близко. — Женщина, собаку уберите! — строго бросил один из фельдшеров. Лена попыталась оттащить Барса за ошейник, но старый овчар не сдвинулся с места, трясся от боли, но стоял, упрямо смотря то на врачей, то на Сергея Павловича, словно умоляя не забирать его человека. Более пожилой доктор — капитан медицинской службы Харитонов — задержался. Он заметил седую морду, искалеченные лапы, потёртый жетон на ошейнике Барса. — Это не просто собака, — тихо сказал он напарнику. — Это служебный Барс. Он на посту. Харитонов медленно опустился на колени, смотря только на Сергея. — Тише, дружище, мы поможем твоему напарнику, дай нам только сделать своё дело. Барс будто понял — напрягшись из последних сил, отошёл чуть в сторону, но всё равно не отрывался от Сергея Павловича, прижимался к его ногам. Когда Сергея подняли на носилки, сердце бешено заколотилось. Его рука безжизненно свисла, и Барс завыл так протяжно, что даже врачи замерли. Когда носилки понесли к скорой, Барс попытался залезть следом, но задние ноги не выдержали — он рухнул на асфальт, когтями царапая бетон, стараясь дотянуться до хозяина. — Пса брать нельзя, приказ, — отрезал водитель. Вдруг почти без сознания, Сергей Павлович прошептал в пустоту: — Барс… Харитонов взглянул на умирающего мужчину, затем — на воющего овчара. — К чёрту правила, — прошипел он. — Грузим собаку. Два фельдшера подняли тяжёлого Барса в машину и пристроили рядом с Сергеем Павловичем. Как только Барс прижался к хозяину — монитор показал улучшение. Надежда появилась даже у самых суровых. Четыре часа спустя В палате звякали и пищали приборы. Сергей медленно открыл глаза, не сразу узнавая свет, капельницу, запах спирта. — Вы пришли в себя, Сергей Павлович, вы нас напугали, — тихо сказала медсестра. Он с трудом проговорил: — Где… мой пёс? Девушка хотела было сказать про правила, но передумала, отдёрнула занавеску. Барс лежал на пледе в углу палаты, тяжело дышал во сне. Харитонов остался рядом до утра. Как только доктора услышали, что у Сергея давление стабилизируется только при Барсе, разрешили сделать исключение — «из соображений человечности». — Барс… — прошептал Сергей Павлович. Старый овчар поднял голову, увидел открытые глаза хозяина и, спотыкаясь, подошёл к кровати. Сергей зажал морду любимца в ладонях, и слёзы покатились по щекам. — Я думал, что сегодня будет прощание… — прошептал он. Барс лег щекой на ладонь и осторожно лизнул её, а хвост слабенько застучал по полу. Медсестра из коридора вытерла глаза. — Это не вы только жизнь спасли, — сказала она. — Вы друг другу жизнь спасаете. В ту ночь Сергей Павлович не остался один. Его рука крепко держала лапу Барса — двух старых боевых товарищей, переживших всё вместе, и молчаливо пообещавших, что друг друга уже не оставят никогда. Пусть эта история найдёт те сердца, которым она сейчас нужнее всего. 💖

Пожалуйста не оставляй меня одного. Не сегодня.

Это были последние слова, что успел прошептать 68-летний отставной майор Павел Васильевич Селиванов прежде, чем рухнуть на скрипучий паркет своей однокомнатной хрущёвки на окраине Твери. И единственный, кто услышал его это тот, кто слышал каждое его слово последние девять лет его старенький, преданный кобель по кличке Муромец.

Павел Васильевич никогда не был склонен показывать эмоции. Лицо каменное, душа в себе. Даже, когда ушла супруга, он всё переживал молча, мужики же не плачут. Для соседей он был просто молчаливым вдовцом, которого можно встретить тихими вечерами на лавочке возле подъезда в компании старого восточноевропейского овчарки. Шли нога в ногу (вернее, лапа за ортопедической тростью) будто бы сама жизнь зарифмовала их шаги. Люди посмеивались: Два героя уходят на покой и ничто им теперь не надо.

Всё изменилось тем промозглым вечером.

Муромец дремал на старом коврике у обогревателя, когда раздался глухой грохот Павел Васильевич рухнул на пол. Пёс тут же поднял седую башку, уши торчком. Сразу унюхал: страха в комнате стало больше. Слышно было сиплое, ломающееся дыхание хозяина. Муромец, несмотря на старческие боли в суставах, пополз к нему, подволакивая задние лапы.

Дыхание у Павла Васильевича прерывистое, слабое. Рука дёрнулась, словно он хотел схватиться хоть за что-нибудь из этого мира. Губы ушли в бессильное шёпотом Муромец не понимал слов, но чувства понял сразу: страх. Боль. Прощание.

Он гавкнул. Громко. Потом снова. Отчаянно.

Потом начал скрести когтями дверь, оставляя алые следы на старой краске из-за лопнувших подушечек. Голос надрывался всё сильнее во всей пятиэтажке стало ясно: тревога!

Тут и Еленка выскочила та самая Лёна из 45-й квартиры, что иногда приносила Павлу Васильевичу домашние ватрушки. Она на собачий лай реагировала сразу: где баловство, а где беда разберёт с полуслова.

Лена подбежала к двери. Закрыто.

Через мутное стекло она увидела Павла Васильевича, лежащего на полу без движения.

Павел Васильевич! завопила она в отчаянии, одной рукой шаря под ковриком в поисках запасного ключа (что старик оставил на всякий случай, если инфаркт или налоговая).

Ключ два раза соскользнул, но на третий вошёл в щёлку. Лена ворвалась внутрь как ураган. Муромец скулил у лица хозяина, вылизывая его щеки, а у самой Лены руки тряслись так, что с трудом набрала номер Скорой.

Помогите, соседу плохо! Не дышит толком!

Спустя минуту в крошечной гостиной началась управляемая суматоха: ввалились фельдшер и санитар с оборудованием. Обычно спокойный Муромец занял оборону, встал между врачами и Павлом Васильевичем, пригнув спину и морду.

Девушка, собаку уведите! крикнул фельдшер.

Лена попыталась осторожно взять Муромца за старый, потёртый ошейник, но кобель оказался монументом верности. Лапы тряслись от артрита, а взгляд был такой решительный, что даже врачи попятились.

Самый старший, Яков Михайлович, задержал взгляд на проседевшей морде и старом жетоне Муромца тому самом, который Павел Васильевич берег с поста кинолога.

Это не просто пёс Он ведь служивый. Дело своё делает, пробормотал фельдшер.

Яков Михайлович осторожно присел, не глядя собаке в глаза, а только на Павла Васильевича.

Спокойно, друг. Мы поможем твоему напарнику. Честно-честно.

В глазах Муромца что-то дрогнуло. Он нехотя отступил, положив морду на ноги Павла Васильевича но не отходя ни на шаг.

Пока грузили Павла Васильевича на носилки, монитор сердечного ритма упрямо пиликал тревожно. Рука старика бессильно повисла с края.

Муромец протяжно и горестно завыл. Даже врачи замерли.

Потом санитары попытались закрыть дверцу Скорой, но Муромец бросился за носилками, пошатываясь и срывая когти о бетон, пытаясь влезть в салон. Лапы не держали.

По инструкции собаку брать нельзя, вздохнул водитель.

Павел Васильевич, еле приходя в себя, едва слышно произнёс:

Муромец

Яков Михайлович глянул сперва на умирающего дедушку, потом на неистово воющего пса. Стиснул зубы.

К чёрту инструкции! Помогайте, берём пса.

Вдвоём они затащили тяжелого овчара в машину и уложили рядом с Павлом Васильевичем. Стоило Муромцу коснуться груди хозяина монитор на секунду выправился. Врачам стало спокойнее.

Четыре часа спустя

В палате реанимации пищали аппараты. Павел Васильевич пришёл в себя: вокруг непонятный полумрак, капельницы, запах хлорки Всё чужое.

Вы уже в порядке, Павел Васильевич, прошептала медсестра. Вы нас знатно напугали.

Старик с трудом сглотнул.

А где мой пёсик?..

Медсестра хотела уже выдать стандартное Животных нельзя, да, видимо, смилостивилась. Отвела занавеску.

На одеяле, свернувшись калачиком, спал Муромец тяжело дышал, устав.

Яков Михайлович всю ночь просидел рядышком: как только Муромца уводили от хозяина, датчики на приборе сразу начинали пищать тревожно. После короткого совета, врач в отделении махнул рукой: Лечим обоих!

Муромец прошептал Павел Васильевич.

Пёс поднял голову. Увидел, что хозяин жив и из последних сил подполз к кровати, робко положил морду в ладонь. Павел Васильевич заплакал, уткнувшись пальцами в родную, тёплую шерсть.

Думал, что брошу тебя а вышло, что вместе уходим, вздохнул старик дрожащим голосом.

Муромец только лизнул ему слёзы, а хвост стукнул по постели.

Медсестра постояла в дверях, незаметно вытирая глаза.

Он не только вас спас, Павел Васильевич. Думаю, вы тоже вернули ему жизнь.

В ту ночь Павел Васильевич не боялся темноты: рука свисала с кровати, крепко обнимая старую собачью лапу два товарища по жизни, что молча пообещали: ни один не останется больше в одиночестве.

Пусть эта история найдёт того, кому она сегодня нужнее всего. А утром в палату из приоткрытого окошка протиснулся первый робкий луч солнца он упал прямо на их кровать, согревая и старика, и его верного друга. Павел Васильевич улыбнулся невидимой ниточкой прошито было утро, полное новых надежд. На тумбочке, аккуратно, появилась тарелка с ватрушкой, принесённая Лёной, и маленькая миска с куриным бульоном для Муромца. Так начинался новый день: не спеша, с тихим дыханием, с благодарностью за то, что рядом всё ещё бьются два честных, преданных сердца.

А внизу, возле подъезда, мальчишки переглядывались: сегодня Муромца и Павла Васильевича не встретили на скамейке. Кто-то из совсем молодых спросил: А где те старики-герои? Но в глазах прохожих была уверенность: они ещё вернутся пусть чуть старше, чуть медленнее, но вместе.

Потому что иногда самая крепкая дружба она не о том, чтобы жить всегда, а о том, чтобы не отпустить друг друга, когда становится по-настоящему темно. И даже когда кажется, что свет уже уходит, всегда найдётся преданная лапа или чья-то добрая рука чтобы не дать упасть окончательно.

В эту ночь и в каждую следующую Павел Васильевич и Муромец знали: они по-прежнему нужны друг другу и, возможно, кому-то ещё в этом большом, порой непонятном мире.

А значит, всё только начинается.