Выбор
Евдокия проснулась за минуту до сигнала будильника. Комната всё ещё была полутёмной, а за занавеской сквозил февральский серый свет. Спина слегка ноет от сна, пальцы дрожат от отёков привычка утренних болей. Она посидела на краю кровати, подождала, пока голова перестанет крутиться, и лишь затем поднялась.
На кухне царила тишина. Алексей уже вышел на пробежку как делал в последние два года, после того как ему сказали о повышенном холестерине. Евдокия включила чайник, достала две чашки из шкафа, а одну убрала, ведь муж по утрам пил только воду.
Пока вода вскипала, она проверила телефон. В семейном чате ничего нового, лишь фотографии внука от их сына, пришедшие ещё вечером. Маленький мальчик в детском саду держал в руках картонную ракету. Евдокия улыбнулась автоматически и ощутила знакомое тепло: ради этого она терпит пробки, отчёты, бесконечные планёрки.
Работа поддерживала её уже двадцать восемь лет. Отдел кадров в районной поликлинике: сначала младший инспектор, потом ведущий специалист. Врачи и медсёстры приходили и уходили, менялись главврачи, а она оставалась. Она знала, у кого какие дети, кто в каком браке, кому подсказать отпуск по уходу, а кого подгонять, чтобы принести справку.
В последние годы всё стало тяжелее. Бумажные делами заменили электронные системы, отчёты умножились, сверху требовали цифры и таблицы. Евдокия ворчала, но училась новым программам, записывала пароли в блокнот, хранила аккуратные папки на рабочем столе. Ей нравилось ощущение нужности: без неё весь этот тихий хаос развалился бы окончательно.
Она налила себе чай, бросила ломтик лимона и села у окна. Во дворе дворник собирал снег к обочине, редкие машины медленно выезжали. Евдокия представила себя через десятьпятнадцать лет, глядящей на тот же двор с балкона, укутанной в тёплый халат, рядом со старшим внуком, который будет шевелить ногами и спрашивать, почему снег такой серый.
Эта картина давно жила в её голове. Летом к ней прибавлялась дача с облупившимся домиком, грядки, где она ворчала, поливая укроп, а вечером сидела у мангала, споря с мужем, сколько соли добавить в шашлык. Старость казалась понятным, хотя и не радостным, но её.
Дверь щёлкнула, и по коридору прошуршали кроссовки. Алексей вошёл, потянул носом воздух.
Опять чай без сахара? спросил он, вытирая шею полотенцем.
Врач сказал, поменьше сладкого, напомнила Евдокия.
Он усмехнулся, налил себе воду из фильтра. Виски слегка поседели, лицо стало уже сухим. Когдато ей нравились его скулы и уверенный взгляд; сейчас чаще видела усталость и скрытое раздражение, которое он старается скрыть.
Сегодня задержусь, сказал он, глядя в окно. Вечером не жди ужин.
Опять совещание? спросила она. Или занятия английским?
Не курсы, а занятия с преподавателем, поморщился он.
Ну да, кивнула Евдокия. С преподавателем.
Он бросил короткий взгляд, но промолчал. В её животе сжалось кольцо тревоги. В последнее время их диалоги превращались в полупредложения, недосказанности, слова висели в воздухе плотнее любого разговора.
Она надела пальто, проверила, закрыто ли окно в спальне, и в коридоре привычным жестом взяла связку ключей. Холодный металл приятно обхватил ладонь. Эти ключи были с ней столько лет, что она почти не задумывалась, как часто перекладывает их из сумки в карман и обратно дом, машина, дача, почтовый ящик. Её маленький набор уверенности.
В маршрутке было тесно. Люди молча уткнулись в телефоны, кто зевал, кто ругался тихо изза остановок. Евдокия прижала сумку к себе и думала о предстоящем дне. Нужно будет позвонить маме, спросить, как давление. Мамe семьдесят три, живёт в соседнем районе и упорно отказывается переезжать ближе к сыну.
Я всё знаю, повторяла она. В аптеке, в магазине, в поликлинике. Куда я поеду?
Каждый раз, проходя по знакомым улицам, она ощущала, что всё ещё находится на своём месте.
В поликлинике пахло хлоркой и лекарствами. На входе охранник кивнул ей. В коридорах толпились пациенты, кто спорил с регистратурой, кто смотрел на часы. Евдокия прошла в свой кабинет, сняла пальто, включила компьютер и пошла за кипятком.
Отдел кадров был тесен: три стола, шкаф с личными делами, старый принтер, который жужжал и глотал бумагу. Коллега, молодая женщина лет тридцати, раскладывала бумаги по папкам.
Утро, бросила та. Слышала новость?
Какую? поставила кружку на стол и села.
Главврач собирает всех руководителей в десять. Говорят, будет про оптимизацию.
Слово повисло, как сквозняк. У Евдокии внутри всё сжалось: оптимизация в последние годы значила лишь одно сокращения.
Может, опять новый отчёт, попыталась отмахнуться.
Может, неуверенно ответила девушка.
Работа закручивала. Приходили врачи, приносили заявления, спрашивали про отпуска. Евдокия механически объясняла, ставила подписи, вводила данные в систему. Мысли всё время возвращались к утреннему слову.
В десять её вызвали в актовый зал вместе с начальником отдела. Там уже сидели заведующие отделениями, старшие медсестры. Главврач, мужчина лет шестидесяти, вышел к трибуне, поправил галстук.
Он говорил о реформе, новых стандартах, необходимости «повышения эффективности». Слова звучали, как сквозняк. Затем объявили, что штатное расписание будет пересмотрено, часть функций объединят, где есть «избыточные единицы».
Конкретные решения примут в ближайший месяц, сказал он. Руководители получат списки должностей, подлежащих сокращению.
Слово «должностей» упало тяжёлой каплей. Евдокия поймала взгляд начальника отдела кадров, тот быстро отвернулся.
После собрания она вернулась в кабинет, где коллега уже знала всё новости разлетались мгновенно.
Думаешь, нас заденет? спросила девушка, нервно теребя ручку.
Не знаю, ответила Евдокия. У нас и так людей не хватает.
Но если объединят с бухгалтерией девушка не закончила.
Евдокия вспомнила, как в соседней поликлинике в прошлом году сократили одного кадровика, оставив троих работать вдвоём. «Справятся», говорили тогда.
Она попыталась вернуться к делам, но цифры перед глазами расплывались. Перед обедом она зашла к начальнику отдела.
Можно минутку? спросила, приоткрыв дверь.
Он кивнул, не отрывая глаз от монитора.
Ты слышал? начала она.
Слышал, коротко ответил он.
Наш отдел запнулась она.
Он наконец посмотрел на неё, усталым взглядом.
Евдокия, пока ничего конкретного не знаю. Ждём указаний сверху. Как только будет информация, я скажу.
Она кивнула и вышла. В коридоре стало жарко, хотя на ней был лишь тонкий свитер. В голове всплыл возраст пятьдесят. Не сорок, когда ещё можно было пробовать новое. Не тридцать, когда можно рисковать. Пятьдесят.
Дома она пришла позже обычного: в маршрутке застряли в пробке, и она всё время смотрела в окно, не видя улиц. Мысли крутились: если её сократят, где найдёт работу женщина её возраста, даже с опытом? В частную клинику? В колледж? И захочет ли она начинать всё сначала, учить новые программы, вливаться в чужие коллективы?
Алексей пришёл около девяти, в костюме, который надевал на важные встречи. Сняв пиджак, он аккуратно повесил его, потом прошёл на кухню.
Ты ужинала? спросил он.
Ждала тебя, ответила Евдокия. Разогреть суп?
Не надо, я уже поел, сказал он и налил себе чай. У нас сегодня было собрание.
У нас тоже, ответила она. О сокращении.
Он поднял брови.
Тебя?
Пока не знаю. Сказали, штат будет пересматриваться.
Он помолчал, потом сел напротив.
У меня тоже новости, сказал он. Предложили контракт за границей.
Где именно? спросила она.
В Финляндии. Филиал компании запускает новый проект. Нужен человек с опытом. На дватри года.
Евдокия посмотрела на него, не чувствуя лица.
Ты согласился? спросила.
Я сказал, что подумаю, ответил он. Но, честно, это серьёзный шанс. И по деньгам, и по опыту.
Слова о зарплате ударили по ней сильнее всего. Деньги всегда были тем аргументом, который трудно опровергнуть: квартира, ремонт, помощь сыну с ипотекой, лекарства маме. Всё это стояло за сухой фразой.
На дватри года, повторила Евдокия. И что я буду делать в эти годы?
Он отвернул взгляд.
Можно обсудить варианты. Ты можешь поехать со мной. Там тоже нужны специалисты по персоналу. Я узнаю.
Она представила чужой город, непонятную речь, попытки объясниться на языке, который помнила лишь из школьных уроков. Представила маму, остающуюся одна, сына с семьёй, внука. И себя, стоящую в супермаркете гдето под Хельсинки, ищущую сметану на полках с чужими надписями.
Или можешь остаться, продолжил он. Работать здесь, быть с внуком. Дватри года пролетят.
Он говорил уверенно, но в голосе звучала неуверенность. Евдокия заметила, как он сжал пальцы на кружке.
А если они не пролетят? тихо спросила она. Если ты там останешься?
Он вздохнул.
Я же не собираюсь эмигрировать. Это рабочий контракт.
Рабочий контракт тоже можно продлить, заметила она. Там новые возможности, новые связи. А здесь
Она не договорила. «А здесь» означало всё привычное и тяжёлое: очереди в поликлинике, вечные ремонтные работы, цены в магазинах, новости по телевизору, от которых давно отказалась ждать чегото хорошего.
Тишина растянулась. В соседней квартире послышалось, как ктото двигает стул.
Давай не сегодня, сказал он наконец. Я тоже устал. Обсудим на выходных.
Евдокия кивнула. Внутри поднялась волна, но она не знала, страх это, злость или просто усталость.
Ночью она долго не могла уснуть. Слушала, как муж дышит рядом, как за окном редкие машины проезжают мимо. Мысли прыгали: сокращение, контракт, мама, внук, собственное тело, которое всё чаще напоминало о себе колено, спина, давление.
Утром она позвонила сыну. Он ответил в спешке.
Мам, я на планёрке, прошептал он. Всё в порядке?
Да, ответила она. Перезвонишь позже.
Она не хотела обсуждать всё по телефону. Не знала, как сказать: «Твой отец собирается уехать»? «Меня могут уволить»? Как это прозвучит для сына, который только начал выбираться из долгов?
В поликлинике день был суматошным. В обед начальник отдела кадров позвал её к себе.
Евдокия, начал он, когда она вошла. Ситуация такова. Нам выпустили новое штатное расписание. Одна ставка в отделе кадров подлежит сокращению.
У неё в груди стало пусто.
Чья? спросила она, хотя уже знала.
Формально ведущего специалиста, сказал он, глядя в бумаги. То есть твою.
Формально? переспросила она.
Я могу предложить тебе должность инспектора, сказал он. Это понижение, но без увольнения. Зарплата будет меньше.
Она села, ноги стали ватными.
Насколько меньше?
Он назвал сумму. Евдокия просчитала в уме минус пару тысяч рублей, ещё минус. Это означало, что придётся экономить сильнее: меньше помогать сыну, думать, какие лекарства купить маме, какие отложить.
Есть второй вариант, продолжил он. Сокращение по всем правилам. Выплаты, компенсация за три месяца. Можно встать на учёт в центр занятости.
Она кивнула. Слова о центре занятости звучали как нечто далёкое, чужое.
Подумай до конца недели, сказал он. Напишешь заявление, как решишь.
Она вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, глядя в окно на заснеженный двор поликлиники. Люди приходили и уходили, машины скорой помощи подъезжали и уезжали. Жизнь шла своим чередом, будто её новости не имели значения.
Вечером она зашла к маме. Та сидела на кухне, читала газету в очках.
Ты бледная, сказала мама. Давление измеряла?
Всё в порядке, ответила Евдокия. Просто тяжёлый день.
Она рассказала о сокращении, умолчав про предложение поехать за границу. Мама внимательно слушала, хмурилась.
Понижение ещё не катастрофа, сказала она. Зарплата хуже, но работа есть. В твоём возрасте искать работу тяжело.
А если я всё же попробую? спросила Евдокия. Может, найдётся чтонибудь лучше?
Мама вздохнула.
Ты решай сама. Я в свои годы никуда не уезжала. Но времена меняются.
Слово «времена» прозвучало странно. Евдокия подумала, что время действительно меняется для тех, кто стареет.
По дороге домой она ловила себя на том, что смотрит на дома вдоль дороги и мысленно примеряет к ним свою жизнь. Новый жилой комплекс, свет в окнах, детская площадка. Старые пятиэтажки, облупившаяся краска, но деревья уже большие, как в её детстве. Где бы она могла жить, если всё изменится?
В выходные они с Алексем наконец сели за стол и начали говорить понастоящему.
Мне нужно решение, сказал он. Компания ждёт ответ в течение месяца.
Мне тоже решение до конца недели, ответила она. Или понижение, или увольнение.
Они посмотрели друг в друга. В этих взглядах былоВ тот миг, когда Евдокия решила оставить ключи от старой жизни на полке и шагнуть вперёд к новой, она ощутила, как наконец открылась дверь её собственной свободы.
