Толик, а Толик, давление мерил? Таблетку пил? спросила Лидия, выглянув из кухни, вытирая руки о синий вафельный передник.
Господи, Лид, дай ты мне спокойно позавтракать! буркнул я, не отрываясь от скрипучего экрана смартфона. Через час совещание. Где моя синяя рубашка, та хлопковая? Погладила?
Я же тебе вчера три рубашки выгладила, а ты сказал эту в химчистку отправить пятно, мол
Всё у тебя через одно место! Ну ладно, любую подай. И чай нормальный, покрепче, этот твой травяной невозможно пить.
Лидия сжала губы, молча ушла на кухню.
За окном привычная питерская слякоть, ноябрь затянул дворы влажным холодом. Панельная девятиэтажка напротив как и наш дом, с одинаковыми окнами, только из пары свет струится. Лидия Алексеевна Ковалёва, пятьдесят пять лет, стояла у газовой плиты и смотрела, как древний эмалированный чайник с облупленным носиком начинает гудеть. Поменять хотела ещё весной, да всё не до того было.
Положила в кружку черный чай, как я люблю, без всяких ромашек и мяты. Бутерброды приготовила с утра: хлеб ржаной, масло, сыр, помидорчик сверху, хоть и картонастый ноябрьский но витамины. Корочки срезала, желудок-то у меня слабый. Всё выложила на поднос, пошла в комнату.
Я, Анатолий Иванович Ковалёв, пятьдесят семь лет, сижу в кресле, в телефон уткнулся. Недавно начальником отдела устроился три месяца как replaced Игоря Никитича. Всю жизнь работал просто инженером, а потом выпала должность да прибавка приличная две с половиной тысячи гривен, свой кабинет А вместе с этим добавилось (сейчас стыдно вспоминать) самомнение.
Ставь сюда, кивнул я на старенький журнальный столик, не глядя на неё.
Она поставила, замешкалась.
Толик, ты бы таблетку выпил, ты же жаловался на головную боль.
Я вчера жаловался. Сейчас не болит. Всё, Лид, мне звонить надо.
Лидия вышла в коридор и остановилась у вешалки: её демисезонная куртка, моё драповое пальто, наш старый зонт с ломаной спицей. Постояла, вздохнула, потом пошла кухню протирать.
Так шло недели три с тех самых пор, как меня повысили и отправили на семинар в Киев. Вернулся я оттуда другим: подтянулся, прическу сменил, взгляд стал жёстче. Она сперва обрадовалась, а потом заметила перемены.
Я начал ворчать на еду. Раньше ел, что дадут и молчал, теперь всё не так: борщ пересолен, котлеты сухие, гречка “студенческая еда”. Сравнивал с женами новых коллег: мол, “Николаевна не работает, за домом смотрит и выглядит, как женщина”.
Лидия слушала, молчала. Ведь и ее и так уже сократили, но дом держала на себе: вставала раньше меня, следила за аптекой, готовила, відвозила мои зимние шины на шиномонтаж, всё делала бесконечно. Но привыкла молчать.
Два дня назад случилось то, что нельзя было проглотить.
Я пришёл в восемь вечера, усталый, а она куриный суп варганит, на втором бульоне холестерин мой бережёт. Захожу опять куриный!
Тебе ж врач сказал! отвечает.
Устал я от больничной еды, Лид!
Она молча разлила суп и, видя моё недовольство, вышла. Потом вернулась компот предлагать.
Я уткнулся в телефон, там в чате что-то розовое мелькнуло она заметила.
Компот будешь? спросила.
Я смотрел на неё и вдруг выпалил:
Лид, ты себя в зеркало видела? Когда последний раз в парикмахерской была? Халат твой страшный, волосы как пакля.
Кран добавил капли в тишину. Соседи телевизор бубнили.
Толь, тихо говорит.
Я правду говорю. На корпоративы теперь ходить, люди встречают жена должна выглядеть. А ты стыдно.
Она вышла, выключила свет на кухне и стала прибирать, всё это словно в тумане. А внутри что-то двинулось. Не сломалось, передвинулось. Словно мебель в комнате двигаешь, чтобы по-новому дышалось.
Ночью я быстро заснул, а она лежала, смотрела в потолок. Думала, как последние годы жила только ради кого-то: следила за лекарствами, готовила особые блюда, даже машину продали из-за моего давления. Всё записывала, не упустить, не прервать лечение.
А теперь из меня люди делают вид, будто я никто. Сравнивают с “жёнами Ковальчука”. Сказал, что стыдно.
Лидия подумала: хватит.
Не уйти, не скандалить просто прекратить делать то, что не ценят. Быть не водопроводом, а человеком.
Утром встала, наварила ромашкового чая себе не мне. Села с телефоном, записалась в парикмахерскую в торговом центре у Шулявки тысяча триста гривен за стрижку, раньше казалось кощунством. Нашла бесплатные курсы скандинавской ходьбы в парке возле Днепра записалась.
Я встал в семь на плите только кружка для чая. Остальное ищи сам.
А завтрак?
Хлеб в хлебнице, масло там же, сыр в холодильнике, не оторваясь от телефона, ответила она.
Молча налил себе чай, поел у холодильника, ушёл.
В среду она сходила в парикмахерскую, постриглась, окрасилась блондом с лёгким мелированием. Вышла как будто не другим человеком, но живой стала.
Три тысячи гривен на всё потратила. По дороге купила себе крем для зрелой кожи восемьсот гривен. Вспомнила мимоходом про ту “жёну Ковальчука” и купила.
Я увидел перемены. Ничего не сказал.
Когда таблетки мои закончились раньше она отслеживала, теперь молчит. Я лезу в упаковку пусто.
Лид, таблетки где?
Кончились, отвечает. Сам купи.
“У меня работа!” бурчу.
“А у меня дела”. И дела у неё и правда появились: парковые пробежки, подруги Нина и Раиса, разговоры, даже смех новый, чужой.
Таблетки свои я кое-как купил, но всё больше сам не понимал, зачем это делаю. Всё больше ощущал потерю прежней заботы. Она уже не гладила мои рубашки, не делала особенные блюда я даже стал сам себе яичницу жарить.
Лидия встретилась с подругой Зойкой (Зоей Анатольевной) после долгого перерыва впервые за кафе сидели вместе лет за шесть. Слушаю я, что они там болтали? Лидия рассказала ей всё.
Я просто перестала делать то, что не замечают, говорила она подруге.
Её разговоров со мной становилось меньше, действий ещё меньше. Начала закупаться в аптеке только себе, записалась на бесплатные курсы акварели в городской библиотеке. Там Наталья Борисовна, преподаватель, похвалила: “У вас хороший вкус, Лидия Алексеевна!” Давненько я такого не говорил
Мои проколы с лекарствами начались быстро: принимал не тогда, когда надо, забывал про новую дозу, путал упаковки. Давление плясало, я начинал нервничать.
Запишешь к врачу? просил.
У тебя телефон, полис и образование, Толь. Справься сам, отвечала она.
Записался, да. Купил лекарство дал ей деньги, а она просто положила упаковку на тумбочку. Не составила график, не напомнила.
А между тем Лидия и правда ощущала себя лучше. Купила сапоги, тёплую куртку, занялась собой. Котлеты паровые не делала варила на свой вкус: борщ жирный, пельмени, запеканка. Я ворчал она только пожимала плечами.
Опять пельмени? спрашивал я.
Вот такие сегодня дела, спокойно отвечала.
Жену Ковальчука я больше не вспоминал.
Иногда мне казалось: Лидия стала чужой. Сидит, читает, или уходит с подругой в театр. Начала ездить к сыну Игорю в Одессу одна. Годами не ездила, теперь вдруг решилась.
Я задерживался после работы: ещё бы, каждый в своей скорлупе. Несколько месяцев возвращался запахом чужих духов, и она это почувствовала. Слов не сказала.
Я ждал сцен, упрёков ничего этого от неё не было. А мне становилось только тревожнее.
Я болел всё чаще. Давление скакало, таблетки не вовремя, нервничал, и однажды утром стало совсем плохо: закружилась голова, сел прямо в коридоре. Позвал Лидию.
Она спокойно измерила давление, сказала выпить каптоприл, лежать. Через час лучше стало.
Я по-дурацки себя вёл последние месяцы, признался я ей утром.
Да, Толь, по-дурацки, спокойно произнесла Лидия.
Она ушла из комнаты. И вдруг я понял: раньше она жила мной, теперь живёт собой.
Март, апрель, май для неё новые привычки: акварель, театр, подруги. Купила новое платье, ходила улыбаясь. Я всё больше оставался, как пустая оболочка никто и ничто.
В июне Лидия уехала к сыну. Я остался, привычно полагаясь на себя. Справился, даже спасибо ей потом сказал за порядок.
Только в сентябре реально прижало. Вернулся поздно давление, резь в груди.
Плохо мне, Лид, плохо совсем.
Скорая тебе нужна, Толь.
Может, ещё таблетку приму?
Нет, давление под двести. Скорая.
Лид, ты вызовешь? Поможешь мне?..
В этот момент она посмотрела мне в глаза спокойно, серьёзно:
Телефон у тебя есть. Вызови сам скорую, адрес проговори. Ты взрослый человек, Толя.
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Я позвонил, хоть руки и дрожали. Назвал адрес, объяснил симптомы. Лидия прошла мимо, взяла кружку, налила себе чай, встала у окна.
Потом в квартиру вошли врачи. Один спросил:
Жена дома есть?
Я ответил:
Есть Только она не поедет.
Понятно, ответил врач.
Я оделся, вышел с врачами в ночь.
Вот так прошёл ещё один круг жизни. За этот год я понял, насколько привычка слепа и как легко не заметить, как человек рядом исчезает из сердца. Когда всё делается автоматически, а “любовь” сводится к утренней таблетке и выглаженной рубашке теряется главное.
Я теперь не жду заботы, учусь сам о себе заботиться без слёз, упрёков и обид. А Лидия пусть живёт, дышит, улыбается. Это её право. Я лишь понял главное если не ценить, что у тебя есть, однажды останешься только с телефоном и пустой аптечкой, в пустой квартире. И будешь себе и доктором, и поваром, и покаяться некому будет.
Всё бывает иначе, чем думаешь.
