Умирала мама долго, трудно и некрасиво Только глаза Чем ближе было неизбежное, тем чернее становились её глаза. На последних днях они стали непроницаемо-бархатистыми, очень умными и какими-то всевидящими. Или мне просто казалось, что кожа лица становилась всё бледнее
Как-то в самом конце лета я привёз её из деревни в Москву и, потому что было уже поздно, остался у неё ночевать. Ночью, по дороге в туалет, она упала и, как потом выяснилось, сломала шейку бедра. Для стариков это почти приговор.
Потом всё закрутилось очень быстро: скорая травматология операция и потом десять дней в городской больнице.
Когда ехали в больницу, вспоминал, как когда-то ночевал у своей воспитательницы Анны Петровны, когда папу похоронили после его аварии он тогда возвращался на своём мотоцикле ночью и попал под грузовик. Маме было тогда двадцать восемь, мне три, и она не хотела причинять мне боль известием о смерти, увела меня к Анне Петровне и сказала, что папа уехал в командировку После этого замуж она больше не вышла. Очень боялась, что новый человек не станет мне отцом.
Когда её выписали домой, мне пришлось уволиться с работы, чтобы за ней ухаживать: сиделку мы бы не осилили, потому что младшему сыну в это время помогали купить квартиру в Краснодаре.
Я переселился на постоянку в мамины однокомнатные хоромы, где по несколько раз в день менял ей подгузники, мыл и кормил её. Мама не жаловалась. Совсем. Терпела молча. Только по-детски вскрикивала, если я неосторожно переворачивал её с бока на бок. А потом шептала: «Ничего, родной, всё хорошо»
Раньше я не знал, что настолько слаб и брезглив. По ночам, лёжа на диване рядом с её кроватью, тихо плакал, не зная, что делать. Это были бы красивые слова, если бы я сказал, что плакал только из жалости к ней. Да, это правда но ещё больше жаль было себя самого.
Помощи ждать было неоткуда: оба сына работали и были заняты своими семьями, а жена Жена сказала: «Ну, ведь это твоя мама, а для меня чужая женщина»
Почему-то тогда вспомнил, как в первый раз привёл свою Лизу знакомиться с мамой. Мама весь вечер была приветлива и добра. Когда Лиза ушла, я вернулся и вопросительно посмотрел на маму. Она пожала плечами: «Не знаю что-то не так Но ты же, сынок, женишься, не я». Хотя отношения между ними всегда были прекрасными.
Теперь, как когда-то в детстве, мы с мамой снова остались вдвоём. По вечерам, когда уже был выключен свет, мы долго разговаривали. Она вспоминала про бабушку с дедом, про то, как фашисты вошли в их село под Ростовом, и как с сестрой, затаив дыхание, прятались за забором, глядя на чужих людей, игравших на гармошке и всё время смеявшихся.
Вспоминала и отца, которого я едва помню. Или, может, и не помню вовсе Какая-то тень в памяти большой мужчина с колючей щетиной и отвратительным запахом табака берёт меня на руки, целует и бормочет: «Сыночек мой»
Затем ей становилось всё хуже, ночные разговоры перестали. Мне всё время думалось, что это потому, что плохо готовлю ей еду. Я начал заказывать обеды из ресторана, приносили всё горячим, красиво упакованным. Спрашивал: «Вкусно?» мама почти не реагировала, кивала: «Повторяю, ты за это время настоящим поваром стал» К еде она почти не притрагивалась.
В последнюю ночь дома мама вспомнила, как впервые появились шариковые ручки. Я тогда учился в третьем классе, и только слышал о них, а папа Ольги Киселёвой где-то достал ручку и подарил ей. Ручка была чудесная, и я, к стыду, принес её домой украл. Вечером показал маме. Когда мама узнала, как она у меня появилась, жёстко отругала, выпорола ремнём. А потом взяла меня за руку, и мы втроём я, мама и ручка пошли к Киселёвым возвращать вещь их дочке.
Я этот случай почти не помнил а мама начала просить прощения, оправдываться, что очень боялась, как бы я вором не стал.
Я гладил маму по щеке и весь горел от стыда хоть и не стал вором.
Рано утром ей стало совсем плохо. Когда приехала скорая, мама ненадолго очнулась, сжала мою руку и шепнула: «Боже мой, сынок как же ты без меня тут останешься Ты ведь ещё совсем молодой, глупый»
Не дожила мама полутора месяцев до своего девяностолетия. А на следующий день после её смерти мне исполнилось шестьдесят четыреЯ остался в её квартире, где всё казалось наполненным её присутствием: старый халат, сложенный на стуле у кровати, варежки с протёршимися локтями, потрескавшаяся чашка с намётом на улыбку вместо ручки. Каждый предмет был немым свидетелем её жизни моей жизни, прожитой рядом с ней.
В тот же вечер я долго сидел у открытого окна ветер колыхал занавеску, вдалеке шумел какой-то чужой праздник, а у меня вдруг стало очень спокойно на душе. Я понял: мама никуда не делась. Она растворилась во мне, в моих движениях, словах, даже во взгляде, когда я смотрю на своих сыновей. В каждом напоминании о ней я встречаюсь с чем-то важным и настоящим.
Я убрал её вещи и аккуратно сложил фотографию, где она ещё молодая, со мной на руках. Тогда я засмеялся и впервые за многие месяцы почувствовал где-то глубоко внутри лёгкое, едва заметное тепло. Будто бы мама ещё раз коснулась щекой моего лба и снова шепнула: «Всё хорошо, родной»
А вот жить жить теперь пришлось заново, учиться взрослеть по-настоящему, без надёжного женского плеча рядом. И всё же я уже знал: сколько бы лет мне ни было, сколько бы боли ни испытал, мама всегда будет рядом. Просто теперь в памяти, во сне, в самых обыкновенных мелочах.
