Простите, начал один из офицеров. Эта женщина утверждает, что ваш кот перепрыгнул на её балкон, напал на неё, а потом украл её котёнка…
В сновидении всегда архитектура иная двухэтажки Харькова, стоящие под самыми странными углами, будто свернутые в лепестки. Балконы соприкасаются почти вплотную, не больше метра, но почему-то всегда дальше, чем кажется. Всё зыбко, всё неправдоподобно даже стены колышутся, будто это не дом, а тряпичный шатёр на бескрайнем ветру.
Тимофей и Вера возвращались домой. Никогда не знаешь в снах, кем работаешь: в этот раз то ли бухгалтеры, то ли контролёры завода, давно застывшие в сутолоке будничной зари. Машина у них была «Жигули», хоть пару раз мелькало «Запорожец», но в снах это неважно.
Во дворе снов бродили стаи бездомных собак. Они окружили тощего рыжего кота, которого подкармливали жильцы. Тимофей вспугнул собак они исчезли, как дым. Рыжего кота подняли и понесли к машине почему-то он стал легко помещаться в ладонях, а лапы царапались только по памяти.
Вера держала на руках кота, лицо её дрожало, как в воде. Улицы и ветеринарные клиники снов не работают по дням недели: в мгновение лечат раны зелеными жидкостями, втыкают иглы, как у ёжика, капают витамины, шепчут: «Завтра, ещё раз, всю неделю, каждый день…»
Так кот Ганя (от слова «гангстер» во сне он даже в кошачьей морде выглядел разбойником) оказался у них.
Первые дни Ганя шипел, потом рычал, потом мурлыкал, как будто в такт батарее. Квартира была наполнена запахом лекарств и чем-то туманным, неуловимым. Вера гладила его, и даже боль от свежих швов казалась Гане чем-то уютным, как будто это и есть любовь. Тимофей смеялся: “Смотри, какой барин вымахал диванная морда!”
Сонная жизнь скользила вперёд, и Ганя расцвёл: мех его стал густым, глаза спокойными и тёплыми, будто два янтарных солнца в пасмурном небе.
Очень скоро Ганя освоил балкон на пятом этаже города, похожего больше на Киев, чем на Харьков. Туманные дворы плавали внизу. Свобода больше не влекла: с улицей был навсегда покончен. Там теперь только шорохи в сознании, призрачные псы, тёмные щели.
Соседний балкон почти впритык. Однажды там материализовался котёнок: мягкий, взъерошенный и как будто вырезанный из белого облака.
У-у, барский ты, насмешливо подумал Ганя, вздыбил хвост и повернулся спиной, будто бы гордый барин уходит со сбора.
Но на следующий день из туманной паутины послышался звук, который мог рождаться только во сне. Пищание, будто нарочно приуменьшенное и жалобное, пробралось на балкон. Котёнок дрожал в углу, слёзы катились по шерстке.
Эй ты, чего рыдаешь? спросил Ганя, мысленно приподнимая уголовную бровь.
Котёнок шепнул, не выходя из тени: “Она меня тапком… Представляешь, как больно?”
Ганя никогда не встречался с тапками теперь его ласкали, кормили, баловали. Но боль он помнил кожу да кость.
За что?
Голодный был… Замяукал немного рано… Она разозлилась.
Во сне даже ветер плачет и завывает.
Часто бьёт? кротко спросил Ганя, хвост у него дрожит.
Почти всегда… За любые проделки. Главное, чтобы не шумел. Она подругам рассказывает, что я дорогой. А я… Я не понимаю что значит “дорогой”?
Ганя понимал, но кажется, вспоминал чужое слово. У Веры оно всегда было наполнено счастьем, когда она прижимала его и шептала: “Ты мой дорогой…”
Странный сон растягивается: котёнка звали Гривенник. Может быть, в другом мире звать котёнка «Гривенник» смешно, но только не в снах. Заморыш было бы лучше, думал Ганя серый, жалобный, дрожащий.
Гривенник часто прибегал на балкон жаловаться, как будто воздух ночи мог унести его обиду: “Сегодня она крикнула, что выбросит меня с балкона, если не затихну…”
Раз от разу Ганя во сне слышал удары тапка по воздуху ли, по крохотному тельцу, неважно. Всё равно, как в пронзённой тоской мелодии, от этого пробирало дрожь.
Вдруг заметят? думал Ганя тревожно выбросят, выгонят, скажут: «Это твое дело?». Напрасно надеялся на сонную безнаказанность. Ведь он теперь домашний. Он любимый. Но мысль, что малышу однажды не везёт, не оставляла.
Всё случилось на рассвете: комнаты были наполнены туманом, тени мутных фигур на стенах. Во сне нет времени женщина на соседнем балконе вдруг закричала что-то неразборчивое, занесла тапок.
Ганя прыгнул: расстояние, казалось, растянулось до трёх аршин, но он долетел. Полёт во сне всегда чудесен и невозможен.
Перед ней вырос кошачий кошмар дымчатый гигант в изломанном свете, жёлтые глаза полыхали, пасть пылала огнём. Из когтей сыпались искры и злой шёпот.
Женщина заверещала, отступила, по белым пижамным штанам потекла лужа, а все цвета мира потускнели. Она свалилась то ли в обморок, то ли назад в сон. Ганя не помнил.
Десять минут спустя или век спустя, кто знает во сне в дверь позвонили. За порогом стояла всклокоченная соседка с лицом, будто нарисованным вне суеты.
Ваш кот напал на меня! Украл моего дорогого котёнка! Я вызываю полицию!
Наш кот всегда дома, спокойно ответила Вера. И никаких котят у нас нет.
Соседка начала изрыгать слова и звуки, будто их никто не придумал.
Полицейские вскоре стояли в прихожей, растекающиеся и огромные, как бывает только во сне.
Простите, эта женщина утверждает, что ваш кот прыгнул через балкон и похитил её Гривенника…
Что?.. синхронно и глухо выдохнули Тимофей и Вера.
Все прошли в гостиную: Ганя развалился на диване, мелко посапывал, будто в жизни никогда не существовал никакой балкон.
Это он! Он! закричала женщина. Он изуродовал меня, украл моего Гривенника!
Простите… кого именно он похитил?.. озадаченно спросил полицейский. Ваших… гривен?
Моего котёнка зовут Гривенник! завопила женщина.
Офицеры обменялись взглядами и, ни разу не моргнув, вышли на балкон.
Почти два метра, буркнул один.
И вы считаете, что кот перепрыгнул с котёнком в зубах? уточнил другой.
Соседка бросалась по квартире, воровато выкрикивая: “Гривенник! Гривенник!” Открывала шкафы, раскидывала бельё, вытряхивала сны из ящиков.
Полицейские усадили её, заставив замереть.
Покажите, где вас поцарапали…
Соседка смешалась, вдруг потеряла дар речи, потом зашипела: “Я на всех найду управу!”
Вера сморщила нос: “От вас странно пахнет… Не могли бы вы встать с моего стула?”
Глаза соседки побелели, она выскочила, захлопнула дверь с грохотом.
Будете писать заявление? спросил один из офицеров, который и сам был уже чуть ли не дымкой.
Нет, в унисон ответили Тимофей и Вера.
Видно, не в себе, мягко произнесла Вера.
Офицеры растворились, как тени от лампы.
Ганя смотрел виновато. Потом спрыгнул с дивана и направился к комоду когтями мягко поддел дверцу, открыл, запрыгнул на полку.
Из-под стопки старых махровых полотенец выглянул серый трясущийся комок.
Господи… выдохнули супруги. Сонный страх сменился тихой нежностью. Вера аккуратно подняла дрожащего Гривенника, прижала к груди.
Что теперь делать?.. прошептала она.
Гривенник вздрогнул, ещё сильнее сжался. Тимофей почесал его за ушком: “Не бойся, малыш. Мы котов не обижаем”.
А ты, Ганя, наказан, Вера погладила старого кота по хребту. Так нельзя. Нужно было как-то иначе…
А как иначе?.. Он ведь спас малыша… Надо наградить! возразил Тимофей.
Вот мужчины… Всегда друг за друга… усмехнулась Вера. Может, ещё и медаль ему дашь?
Курочку дам. Точно, рассмеялся Тимофей.
Вера переглянулась с Гривенником. Котёнок осторожно легонько лапами обвил её ладонь, прижался, начал тихо мурлыкать.
Вера улыбнулась сном: “В первый раз прощаю”.
Тимофей с Ганей ушли на кухню; на коленях Веры остался серый комочек. Тепло, ласка, приглушённый гул города. И вдруг слово «дорогой» такое простое, но теперь наполненное смыслом, каким не бывает наяву.
«Наверное, думал Гривенник сквозь сон, так и звучит настоящее счастье. Не цена, а нежность».
