Когда Васюшку Рогова доставали из роддома имени Пирогова в Харькове, акушерка сказала матери: «Ох, какой ладный мальчонка. За ним силы, богатырём вырастет». Мать промолчала, глядела на свёрток, будто это был чужой, случайный ребёнок, подкидыш не её.
Не стал Васюшка богатырём. Стал ненужным. Неудобным, как тяжелый чемодан без ручки нести тяжело, а бросить жалко, совестно.
«Опять ваш странный сидит в песочнице, детей-то распугал!» визжала с балкона соседка, тётя Галина, комиссарша двора, без неё ни одно сплетнивание не обходилось.
Мать Васюшки только спиной поворачивалась: «Не нравится не глядите. Он никому не мешает».
И точно, Васюшка никого не трогал. Был он крупный, нескладный, голова втянута в плечи, а длинные руки мотылялись, будто и не его вовсе. В пять лет немой. В семь мычал по-коровьи. В десять заговорил, да лучше бы не надо: голос скрипучий, надтреснутый, чужой.
В школе посадили на самую последнюю парту. Учителя вздыхали, глядя сквозь Васюшку, как будто на мутное стекло.
Рогов! Ты слышишь меня? мелом по доске стучит математичка.
Васюшка кивал слышу. Только зачем отвечать? Всё равно поставит тройку, чтобы не портить районную статистику и гуляй.
Одноклассники его стороной обходили не дружили, но и не задирали, побаивались силушки. Большой, как бык, а взгляд как провал во льду. Обходили, как лужу весеннюю, по дуге, чтоб не забрызгать.
Дома, во двушке на окраине, не лучше. Когда отчим, Коля, объявился, Васюшке исполнилось двенадцать. Сразу прогнал: «Чтоб не видел тебя, когда я с работы! Жрёшь вагон, а толку с тебя с гулькин нос».
Вот и пропадал Васюшка: то на стройке рядом, то в подвале, то в гаражах, где пахло бензином, кирпичом и кошачьей мочой. Научился исчезать, сливаться со стенами, растворяться в тусклом свете и сырости.
В ту ночь, когда всё опрокинулось, на город шёл мерзкий, свечистый дождь, хмурый и липкий. Васюшка, пятнадцатилетний и уже почти взрослый, топтался на ступеньках между пятым и шестым этажом. В квартиру нельзя с отчимом компания, дым коромыслом, ругань да драка может прилететь.
Дверь напротив затрещала, прокашлялась. Выглянула Тамара Ильинична женщина, о которой весь двор шептался: странная, как мартовская вьюга, а прямую спину держит, словно маршал. На глаза шестьдесят, а держится моложе.
Смотрела на Васюшку не с жалостью, не с презрением. Внимательно как механик на поломанный мотор: чинить или на металлолом.
Чего сидим? спросила она голосом, где команда строя и легкий смешок смешались.
Васюшка пожал плечами.
Просто.
Просто у кошек котята бывают, отрезала Тамара. Есть хочешь?
Он хотел. Сильно. Дома в холодильнике разве что мышей ловить пустота завывает.
Ну? Я второй раз не зову.
Он поднялся, растягивается тяжело, будто кандалы с ног сбрасывает, шагнул за ней.
Квартира у Тамары Ильиничны как библиотека после взрыва: книги на полу, на табуретках, в ванной. Пахнет то ли пыльной бумагой, то ли варёной говядиной.
Садись, указала на табурет. Руки с мылом вымой. Вон, хозяйственное справа.
Он с отрешённой покорностью намывал руки, а она выставила на стол равнодушно картошка с мясом. Мясо! Настоящее, не колбаса, не сосиска.
Васюшка жадно ел, почти не жуя, глотал куски, будто боялся заберут.
Куда спешишь? спокойно сказала она, подбородок на ладони. Не отнимут. Жуй. Желудок спасибо скажет.
Васюшка замедлился.
Спасибо, промурлыкал рвано, рукавом по губам.
Рукавом не надо салфетки для этого. передвинула пачку. Ты, парень, дикарь. Мать где твоя?
Дома. С отчимом.
Понимаю. Ты тут вроде как третий лишний.
Сказала как про погоду или про то, что гречка опять подорожала. Просто факт.
Слушай, Рогов, вдруг обратилась она по-серьёзному, перед тобой развилка: либо расползёшься по подворотням, отморозишь душу и пропадёшь. Либо голову в руки возьмёшь. Силушка есть, а в голове ветер весенний.
Я тупой, сказал Васюшка просто. По школе.
Школа… Они про таких, как ты, не придумали ничего особенно умного. Ты не обычный, ты другой. Руки у тебя какие?
Он уставился на ладони широкие, загрубевшие.
Попробуем выяснить, весело сказала она. Завтра приходи кран течёт, инструмент дам.
С того вечера стал Васюшка приходить к Тамаре Ильиничне. Вначале чинить краны, потом вытяжки, потом замки. Выяснилось, руки у него вроде бы деревянные, а на деле золотые. Он технику чуял не головой, а нутром, звериной интуицией.
Тамара не цацкалась: строгая, требовательная.
Да не так отвёртку держишь! Упор дай! Ты посмотри, какой плотник!
И по рукам его линейкой деревянной. Больно, между прочим.
Книгами снабжала не учебниками, нет, романы про тех, кто цеплялся за жизнь, тащил её назло всему свету.
Читай, приказывала. Каша в голове без книг зацветёт. Так что не умничай.
Понемногу открылся Васюшка её прошлому: Тамара Ильинична, старый инженер в заводской закалке. Муж умер в лихие девяностые, детей не было. С завода выгнали, на пенсии скребла, переводами себе на хлеб подрабатывала. Но не слиняла, не озверела.
Никого у меня нет, сказала однажды. И ты… считай, никому не нужен. Вот и прекрасно, это начало. Не конец.
Он почти ничего не понимал, только кивал.
Когда идти Васюшке в армию, позвала она его на последний мусолящий разговор. На столе пироги, чай с вареньем.
Слышишь, Василий, впервые полное имя произнесла. Сюда не возвращайся. Пропадёшь тут. Болото это, затянет. Всё по-старому, ничего не поменяется те же дворы, та же безысходность. После службы ищи себя дальше на север, на стройки, на край света. Только не назад.
Хорошо.
Вот тебе, конверт протянула. Тридцать тысяч гривен. Что скопила, всё. Не транжирь. И запомни: никому ничем ты не обязан, кроме себя. Стань человеком, Василий. Ради себя.
Хотел отказаться, но увидел её взгляд: твёрдый, пронизывающий. Ни шагу назад её последний урок. Ушёл и не вернулся.
Двадцать лет прошло.
Двор в Харькове другой: тополей нет, асфальт, стоянка. Скамейки железные. Дом облупился, но ещё стоит старик упрямый, которому уходить некуда.
Рядом припарковался чёрный внедорожник. Вышел мужчина плечистый, суровый литой взгляд, пальто дорогое, но неприметное. Лицо сильно борозды от жизни, а глаза уверенные.
Это Василий Рогов, теперь Сергеевич хозяин стройфирмы на Севере. В подчинении люди, объекты, репутация строит на совесть.
На севере всё началось: чернорабочий, прораб, образование получил, копил, терял и вновь поднимался. Тех самых тридцать тысяч гривен давно вернул переводил Тамаре ежемесячно, она ругалась, но бандероли брала. Потом вернулись переводы: «Адресат не найден».
Стоял, смотрел на окна пятого этажа. Там темно.
Женщины на лавочке всё новые, старых не осталось.
Девушки, извините, обратился он, а в сорок пятой квартире кто теперь? Тамара Ильинична?
Ой, так Тамара… затихла. Плохо ей. Память отшибло, местами бредит. Квартиру переписала на каких-то родственников, а сама…
В Сосновку, вроде, отправили, кивнула другая. Там дом старый, родственник объявился. Квартиру продают.
Василию похолодело видел он такие ситуации: одиноких стариков обтяпают, подписывают дарственную или ренту…
Где эта Сосновка?
Километров сорок за районным центром.
Василий только кивнул, сел в машину и в путь.
Сосновка деревня-призрак: три улицы, полдома заколочены, грязь и осенние лужи. Людей горсточка, те, кому некуда.
Дом нашли быстро: изба перекошенная, забор повалился. Тряпьё на верёвке сохнет.
Толкнул калитку. Скрипнула.
Вышел мужик мутный, с утра уже пьян.
Чего надо, начальник?
Тамара Ильинична где?
Нет такой. Проваливай.
Василий не церемонился взял за грудки, отбросил к забору, вошёл.
Сырость, затхлость, грязная посуда, бутылки, обглоданные корки хлеба. В комнате на железной кровати она. Высохшая, белая, волосы спутаны, под глазами синие тени. Но она. Что научила держать отвёртку, верить в себя.
Кто здесь? слабый голос.
Это я, Тамара Ильинична, Василий. Рогов. Краны у вас чинил.
Смотрит, не верит, моргает, слёзы в уголках глаз.
Васька… Вернулся… Стал каким! Человек…
Человек, Тамара Ильинична. Благодаря вам.
Завернул в одеяло, поднял почти невесомую. За сыростью знакомый запах старых книг и хозяйственного мыла.
Куда? испугано.
Домой. К себе. Там тепло. Там книги, вам понравится.
На выходе мужик встал: «Куда её ведёшь? Мне дом отписала! Она моя!»
Василий посмотрел спокойно, но мужик побледнел.
Вот всё и расскажешь юристам, в милиции, в прокуратуре. Если обманул срок получишь по полной.
Долго пришлось возиться экспертизы, суды, бумаги. Полгода. Суд признал дарственную недействительной, квартира возвращена, мошенник в поселение.
Но Тамара Ильинична в квартиру уже не хотела.
Василий к тому времени построил деревянный дом под Суми, на севере не дворец, но тёплый, с лисьей печкой, широкими окнами. Тамара жила на первом этаже в самой светлой комнате. Врачи, сиделка, питалась правильно. Оправилась, зачиталась, характер прежний, только память как решето. Но задание давала, строжилась даже на домработницу: «Что это ты, пыль не стерла, сарай, что ли?»
И Василий улыбался.
А не остановился на этом.
Привёл как-то с работы паренька Лёшу, худощавого, взгляд как дверь задвинутая. Детдомовский, жить негде, умел руки приложить.
Вот, Тамара Ильинична, вел в гостиную. Это Лёша. В компании у нас трудится, парень с характером. Примем?
Она сняла очки, осмотрела со смешком.
Чего стоишь, как памятник? Руки мыть ужинать. Мыло у меня на полке. Котлеты у нас.
Лёша мигом исчез.
Через месяц появилась девочка Вероника, двенадцать лет, хромая, голова опущена. Василий оформил опекунство мама алкоголичка, лишили прав.
Дом наполнялся людьми, но это не показное благодеяние, а семья. Семья ненужных, потерянных, нашедших друг друга.
Василий смотрел, как Тамара Ильинична учит Лёшу держать рубанок, стучит по пальцам линейкой. Как Вероника читает вслух медленно, но читает, не боится.
Василий! кричала Тамара. Что застыл? Иди, полку двигать помогай!
Он шёл. К своей странной, неправильной семье. И не был больше лишним.
Ну как, Лёш? спросил Василий на крыльце, когда все улеглись.
Нормально, дядя Вась. Только… Странно всё. Зачем вам я? Я ведь никто.
Василий протянул яблоко.
А мне как-то сказали: «Просто у кошек котята бывают». Значит, ничего не «просто». Ты здесь не просто так. Я тоже.
В окне у Тамары свет опять читает до утра.
Иди спать, Лёша. Завтра забор ставить будем.
Ага. Спокойной.
Он остался на холодном крыльце. Тишина звенит. Нет ни ругани, ни страха. Только сверчки и запах вечерней росы.
Он знал: не всех спасти. Но этих спас. И Тамару. И себя.
А потом будет новый день и он встанет, как она учила.
