Дневник Сергея Петровича
Сегодня снова утро, и я, как обычно, проверяю термос привычка эта осталась с тех пор, как начал таскать с собой чай. Крышка держит, но я всё равно щупаю лишний раз, будто она вдруг решит подвести. Сел на дальний край нашей скамейки у парадного крыльца школы, там, где родители не толкаются, не цепляются сумками. В одном кармане у меня пакетик с сухариками, голуби тут уже свои узнают. В другом расписание внучки Насти: где продлёнка, во сколько хор. Все уже помню, но держу бумажку для спокойствия.
Рядом, как всегда, оказался Николай Андреевич. Он пересыпал семечки из ладони в ладонь, не ел их будто считать собирался. Кивнул мне, подвинулся, чтобы я мог присесть. Мы не здороваемся громко, вроде как школьный порядок берегём.
Сегодня у них математика, контрольная, произнес Николай Андреевич, смотря на окна второго этажа.
А у нас литература, ответил я и вдруг сам улыбнулся тому, что сказал “у нас”.
Меня всегда радовало, что Николай Андреевич не смеётся над такими словами.
Познакомились мы просто совпали по времени, потом стали узнавать друг друга по курткам, походке и даже по тому, как руки держим. Николай Андреевич приходил за десять минут до звонка, всегда в одно и то же место, первым делом окидывал взглядом ворота, будто стережёт. Сначала я стоял в стороне, но однажды устал, присел рядом. Так скамейка стала общей.
В школьном дворе всё стабильно и от этого надёжно: охранник в будке, который то выходит перекурить, то возвращается, не смотрит по сторонам. Учительница начальных классов торопливо шагает с папкой, кому-то по телефону шепчет: “Да, после уроков подойду”. Родители спорят о кружках, домашних заданиях. Дети выбегают на перемену, машут вниз. Я замечаю, что ловлю не только ожидание Насти, но и повторяющуюся жизнь вокруг.
Однажды Николай Андреевич поставил второй стаканчик рядом с моим термосом.
А я себе не наливаю, объяснил он, оправдываясь. Давление шалит.
А мне можно, сказал я и налил чуть-чуть. Может, хоть понюхаете?
Он улыбнулся уголком губ:
Понюхать можно…
Так появился наш ритуал: я наливаю чай, он держит стаканчик, чтобы не пролить, а потом возвращает пустой. Иногда делим печенье, иногда просто молчим. С Николаем Андреевичем молчание не тяжёлое, а как пауза в разговоре, который обязательно продолжится.
Про внуков говорим осторожно, словно о погоде. Николай Андреевич рассказывает про Витю: тот не любит физкультуру, ищет повод остаться в классе. Я смеюсь: моя Настя, наоборот, бегает так, что учительница просит “не носись”. Постепенно разговоры пошли шире. Николай Андреевич однажды признался, что после смерти жены долго не мог выйти из дома, только школа спасла “надо же”. Я промолчал, но вечером, когда мыл посуду, внезапно понял, что тоже хочу рассказать, хотя раньше не мог.
Живу я с дочерью и внучкой на окраине Петербурга, две комнаты. Дочь работает бухгалтером, возвращается уставшая, говорит коротко. Настя шумная, но шум невинный, детский, почти радостный. Я стараюсь быть полезным, но не мешать. Иногда кажется, что моё присутствие как стул на кухне: не мешает, но тесно.
На нашей скамейке впервые почувствовал, что меня ждут не как функцию. Николай Андреевич интересуется: “Давление как?” или “У врача были?” не формальность, а забота. Я отвечаю и сам удивляюсь откровенности.
Как-то он принёс корм для птиц:
Голуби тут привыкли, говорит. Смотрите, как подлетают.
Я высыпал немного на асфальт, птицы сразу окружили. Смешно, а облегчение какое: вот простое дело кому-то стало лучше.
Встречи стали для меня не просто “пока ребёнок учится”, не “есть время” а настоящей частью дня. Я начал выходить заранее, чтобы занять место, увидеть, как Николай Андреевич идёт, как снимает перчатки, как смотрит на окна.
Но в понедельник скамейка оказалась пустой. Я будто в чужой двор попал. Мокрая после дождя, на лавке липнет жёлтый лист. Вытер край платком, сел. Термос рядом, сухарики на коленях. Охранник не смотрит, уткнулся в смартфон.
“Наверное, задерживается”, подумал я. Бывает в аптеке очередь. Налил себе чай, сделал глоток, жду. Звонок прозвенел Николай Андреевич так и не появился.
Второй день снова пусто. Теперь не вытираю лавку, кладу газету или шарф. Смотрю на ворота, ищу знакомую фигуру. Никого.
Третий день злюсь. Не на него, а на это ощущение неопределённости: меня оставили. Внутри мысль: “Ну и ладно. Значит, не нужен”. Стыдно тут же: я ведь не имею права требовать. Но всё равно жду.
У Николая Андреевича был старый кнопочный телефон. Я записал его номер в блокнот, когда-то обсуждали, как вызвать такси для Вити на олимпиаду. Дома набрал номер длинные гудки, потом тишина. Перезвонил опять тишина.
Четвёртый день решился подойти к охраннику:
Николай Андреевич… дедушка Вити… его видели?
Охранник посмотрел с недоумением:
Тут дедушек много, всех не помню…
Он высокий, с усами…
Не знаю, ушёл в телефон.
Попытался расспросить женщину, которая ждёт сына у ворот и ругает учителей:
Николая Андреевича не видели?
Я никого тут не знаю, бросила она. Мне бы своего забрать.
Подошёл к молодой маме с коляской:
Вы Витю знаете? Мальчик из третьего “Б”.
Витю? Вроде бы. Он тихий. А что?
Дедушка перестал приходить…
Может, заболел. Сейчас все болеют.
Вернулся к скамейке, а внутри тревога выросла до горла. Убеждаю себя: не моё дело, но пустое место рядом тянет, предательство чувствую просто сидеть и молчать.
Дома рассказал дочери, пока она резала салат:
Папа, мало ли, сказала она, не глядя. Может, уехал.
Он бы предупредил…
Ты же не знаешь. Не переживай, у тебя давление…
Настя услышала, спросила:
Деда Коля? Он смешной. Он мне говорил, что я читаю быстрее, чем он думает.
Я улыбнулся, хотя улыбка получилась горькой.
Может, у него просто дела, добавила внучка.
Я кивнул, но ночью ворочался, слушал, как дочь шепчет что-то по телефону на кухне. Хотел позвонить снова, но боялся услышать чужой голос… или тишину.
На следующий день, жду Настю, вижу Витю. Маленький, с огромным рюкзаком. Рядом строгая женщина наверное, мама.
Не сразу подошёл дал пройти чуть вперёд.
Простите, вы мама Вити?
Да. А вы?
Я… ждал с вашим папой детей на скамейке. Я Сергей Петрович. Он перестал приходить…
Женщина всматривается, взвешивает:
В больнице он, наконец говорит. Инсульт. В городской, на Лесной. Телефон у него забрали. Посещения всем не разрешены.
Ноги подкашиваются. Держусь за ремень сумки.
А где, в какой палате?..
На втором этаже, но туда просто так не попасть.
Понимаю, хотя не понимаю: как можно не пустить…
Спасибо вам, сказала она мягче. Он будет рад знать, что его помнят.
Забрала Витю и ушла к остановке. Я остался у ворот, облегчение смешалось с новой тревогой: исчезновение объяснили, но причина тяжёлая.
Дома поделился с дочерью, она сжалась:
Пап, не ходи туда. Ты кто ему?
Я слышу не злость, а опасение: вдруг влезу, сам потеряю опору.
Никто… И всё равно хочется.
На следующий день пошёл в поликлинику, где сам сдаю анализы. Знаю есть там социальный работник, видел объявление. Люди ждут, запах хлорки, мокрые бахилы. Взял талон, жду.
Женщина по ту сторону стола смотрит устало:
Вы родственник?
Нет…
Тогда я не имею права говорить о пациенте. Персональные данные.
Но я хотел просто… записку передать… Он один…
Можно через родственников, либо отделение. Без согласия семьи никак.
Я вышел и сел на лавку в коридоре: стыдно, будто попрошайничаю. “Вот так, думаю, смешной старик, который мешает чужому”. Хотел уйти, заколоться дома, не ходить больше.
Но вспомнил: как Николай Андреевич держал стаканчик с чаем, даже если сам не пил. Как отдавал корм голубям. Эти мелочи делали мой день легче. Пора и мне сделать что-то взамен.
На следующий день подошёл к маме Вити, попросил её номер. Сначала отказала, потом всё же продиктовала.
Только без лишней самодеятельности, предупредила.
Позвонил вечером:
Это Сергей Петрович… Я хотел бы Николаю Андреевичу что-то сказать. Можете передать?
Он плохо говорит, но слышит. Завтра поеду.
Передайте: скамейка на месте. Я жду его. И чай… принесу, когда можно будет.
Хорошо, пообещала.
После звонка долго сидел на кухне. Дочь мыла посуду, будто не слышит. Потом мягко сказала:
Пап, если хочешь, я поеду с тобой, когда пустят.
Я кивнул, мне было важно не сам выезд, а её слова: “с тобой”, не “зачем тебе”.
Через неделю мама Вити снова подошла ко мне:
Он улыбнулся, когда услышал про скамейку, сказала она. И рукой махнул, как будто зовёт. Врач говорит восстановление будет долгим, заберём его к себе, одному остаться нельзя.
Внутри стало пусто, будто пальто сняли с крючка. Встречи, наверное, не вернутся.
Можно ему письмо?
Можно, ответила. Только коротко ему тяжело.
Вечером написал крупно: “Николай Андреевич, я здесь. Спасибо за чай и семечки. Я жду вас. Сергей Петрович.” Потом: “Витя молодец”. Прочитал, ничего не исправил. Сложил, подписал фамилию знал её с квитанции за квартиру, которую Николай Андреевич показывал, ругая тариф.
На следующий день отдал конверт у школы. Держал аккуратно, будто что-то хрупкое.
Когда настал конец уроков, как обычно поднялся, Настя обняла меня, залилась рассказами, а я боковым взглядом смотрел на пустую скамейку. Она не злила в ней осталось место для чего-то важного, даже если сейчас там пусто.
Пора уходить, я протянул голубям сухарики. Они подлетели дружно расписание своё знают, не хуже детей. Я смотрю на них и понимаю: могу приходить сюда не только из ожидания а чтобы не закрываться от жизни.
Дед, о чём задумался? спросила Настя.
Так, ни о чём, улыбнулся я и взял её за руку. Завтра тоже придём.
Сказал это себе: как решение жить дальше. И шаги стали увереннее.
