Пустое место
Ты, понимаешь, Зина, стала пустым местом. Местом, объявил он голосом заунывным и усталым, будто перечислял, сколько пельменей осталось в морозилке. Стоял у окна, спиной к ней, и таращился в темный питерский двор-колодец. А во дворе какая-то бабушка волокла за собой облезлую дворнягу на верёвке пёс упрямо рвался в сторону лужи, а бабушка упрямо тянула наоборот.
Зинаида Петровна сидела на диване с чашкой остывшего чайку минут двадцать держала, даже не притрагиваясь, уже просто не знала, куда деть руки. Такое впечатление, что чай должен был служить ей опорой в этот странный вечер.
А что ты имеешь в виду? сипло спросила Зина.
Голос был будто не её, чужой какой-то.
Ровно то, что сказал, Виктор наконец повернулся, вздохнул. Лицо у него было кислое, как будто его разбудили среди ночи вопросом «где лежат носки». Я смотрю ничего не вижу. Пустота. Серенькая такая жизнь. Ты двигаешься по квартире, что-то стираешь, что-то готовишь, спишь и снова двигаешься. Ты у меня как шкаф, Зин. Не плохой шкаф, добротный. Но шкаф.
Зинаида осторожно поставила чашку на стол. Чашка вдруг издала драматический звонок по отбитой кромке стола.
Десять лет, сказала она.
Чего «десять лет»?
Вместе живём. Десять лет.
Ну и что? пожал плечами он и, чуть поморщившись, свалился в кресло напротив. Ну вот, десять. Хватит уже. Я больше так не хочу. Я хочу (тут он торжественно задумался) … ну, чувствовать что-то, понимаешь? А от тебя ничего. Вот сидишь тут рядом физически, а ощущение, будто пустота. Не зажигаешь ты, Зин. Не вдохновляешь ты больше.
У Зины внутри что-то маленькое и упорное, когда-то стальное начало тихо, медленно сгибаться.
И куда я теперь, Вить?
А это уже не ко мне. Он закинул ногу на ногу, вздохнул с облегчением, будто сдал очередной отчёт. Квартира, как ты и помнишь, на маму оформлена. Так что юридически ты никто. Я не выгоняю прямо сейчас неделя сойдёт? За неделю что-то найдёшь.
Недели хватит, отзвучала она, как будто не себе.
Вот и ладушки, Виктор вытащил телефон с журнального столика и принялся тыкать в экран. Видимо, беседа для него уже закончилась.
Зина тихонько встала, прошла в спальню, закрыла дверь. Легла поверх покрывала, уставилась в потолок. Белый, скучный потолок, в углу засаленное пятнышко, которое всё собиралась замазать года два. Так и не собралась.
За стеной что-то безнадёжно бормотал телевизор: Виктор нашёл себе контент получше, чем разваливающийся брак.
И слёзы не шли. Просто лежала и смотрела на потолок, и внутри было невыносимо тихо. Как бывает тихо в квартире после того, как выбили стекло всё ещё эхом стучит.
***
Неделя тянулась клейко и мутно, как питерская слякоть. Виктор почти не ночевал дома приходил поздно, уходил рано. Ни слова друг другу. Зина собирала вещи, и вдруг оказалось до обидного просто: её личных вещей почти нет. Пара платьев, зимняя шубка, коробка с фотками из советской юности да журналы «Работница», которые зачем-то лежат тридцать лет.
Журналы положила потом передумала, взяла обратно.
Позвонила двоюродной тёте по маме, тёте Наде, которую последний раз видела на поминках бабушки в Сумах лет шесть назад. Тётя Надя молчала с минуту, потом сказала:
Приезжай, Зин. Комната есть, небольшая, но родная. Поживёшь, порядок наведёшь.
Тётя жила на Северной Салтовке район гордый, околичный, автобус раз в час, магазин «АТБ» единственный во всём микрорайоне, а вокруг сараи и тополя, что весной засыпают двор хлопьями пухa, будто бестолковые снежинки.
Зина прибыла с двумя сумками и чемоданом в пятницу вечером.
Ох, да ты что, исхудала, встретила тётя Надя на пороге, с голосом ехидно-добрым. Женщина тёплая, маленькая и крепкая, пахнущая валидолом и чем-то борщовым. Не стой у двери, проходи. Ужинать будешь?
Не хочу, тётя Надя.
А кто у тебя спрашивает? Будешь. И отправилась на кухню ругать мультиварку.
Комнатка малюсенькая, диван узкий, шкаф скрипит, одно окно глядит в серую стену соседней пятиэтажки. Обои выцвели и давно утратили свой голубой цвет. На подоконнике герань красная, пухлая, весёлая.
Ты чай будешь? крикнула тётя из кухни.
Буду, кивнула Зина.
В этой комнатке, глядя на распухшую герань и облупившиеся обои, она впервые расплакалась.
***
Потом было плохо и серо.
Утром открываешь глаза а вставать незачем. Лежала, слушала, как тётя на кухне гоняет самовар, как за окном редкие «жигули» скрипят тормозами. Потом вставала, тёрла глаза, бредила на кухню пить чай и смотреть в никуда.
Тётя Надя была женщиной умной: ни вопроса, ни советика, ни книжного «всё пройдёт» или «ещё найдёшь себе алкаша получше». Просто накормит котлетами, даст телек посмотреть и иногда предложит:
В дурака сразимся?
И раз в вечер, в молчании, они играли в дурака.
Денег у Зины было маловато. Со счёта сняла все свои двадцать пять тысяч гривен. В городе три харьковских зарплаты чуть больше месяца жизни, если не кутить. Она и не кутилa.
Работала бухгалтером в захудалой фирме, но оттуда не вылетела: три раза в неделю ездила в центр, сторировала бумажки, получала свою десятку. Хватало на жизнь и за комнату тёте Наде заплатить, хотя та упиралась до последнего, пока Зина не сунула конверт и сбежала на улицу.
Вечерами приходило самое тяжёлое. В голове крутились одни и те же грабли: десять лет не лужица. Столько ужинов, утренних писков чайника, простуд, праздников, ёлок, поездок на дачу, ругани и примирений. А Виктор видел пустоту. Значит, это и есть всё пустота? Может, всё перегорело когда-то или умерло у обоих.
Иногда листала в телефоне старую переписку. Фото с Крыма, три года назад стоят, хохочут, солёные волосы, счастье до ушей. О чём хохотала не вспомнить.
В такие вечера Зина ложилась под одеяло с головой и пряталась от всего.
Однажды тётя Надя заглянула в дверь:
Зинульчик, не спишь?
Нет.
Слышу же… Ты голодная?
Нет.
Ну и валяйся. Короткая пауза. Я своего ушатала в своё время, ещё до перестройки, думала помру. Не померла.
Щёлкнула дверь.
Зина лежала в темноте и думала: вот тебе за полтинник уже стукнуло. Всё по новой, Зина. Кто бы знал, как это делается.
***
Машинку сокровенную она нашла через полтора месяца. Тётя Надя сказала: разгрести антресоли, руки занять делом полезным. А там залежи советского фонда: стопки «Работницы», кружки без ручки, пуговицы вперемешку с открытками, пустые пузыри духов.
И вдруг, в самом углу, ловит что-то тяжёлое в тряпке.
Разворачивает а там советская красавица: швейная машина «Чайка», чёрная, с золотыми узорами, шикарная, только узоры пооблезли с годами. На боку вензель «Чайка» ажурно сверкает.
Тёть Надь! позвала Зина.
Что там? явилась тётя Надя, потирая руки.
Да вот, машинка. Шьёт ещё?
Не знаю, с тех пор как ГДР приказала долго жить, туда не лазила. Это же мамина сестра на ней до дыр платье протёрла.
Можно попробую?
Тётя Надя посмотрела слегка подозрительно.
А ты что, шить умеешь?
Когда-то умела.
Ну, бери, если руки помнят.
Зина перетащила «Чайку» к окну, протёрла тряпкой, отодрала засохший лоскут с катушки. В коробке нарылa катушки ниток, советские иголки, сантиметровая лента да ножницы, заржавевшие, но ещё острые.
Накупила масла для машинки, промазала, прочистила зубчики, покрутила маховое колесо пошло туговато, потом мягче.
Сидела над ней часа три, ковырялась. Вставила шпульку, заправила нитку. Подсунула под лапку кусок простыни, давным-давно вышедшей из оборота. Придавила машинка прострочила, ровно, чётко, с радостным тарахтением.
Зина вдруг почувствовала внутри электричество: как рука, затёкшая от неудобной позы, оживает. Щемит, но живёт!
Поглядела на строчку ровненькая, почти как фабричная.
Что-то щёлкнуло внутри памяти.
***
Ей было восемнадцать, и она шила всегда. Из старого маминого халата подкраивала юбку, из ситца блузку, вслепую, без выкроек, на глаз: абы не хуже, чем у девчонок на танцах. Через дорогу работала Тамара Ивановна вечно усталая портниха с поколотой рукой пустила одну изредка на кройку «поучиться». Тамара, если видела в человеке толк, объясняла любознательному хоть всю ночь.
Потом институт, потом Виктор, потом свадьба. Взялись бытом. Машинку, которую купила на первую получку, пришлось продать: Виктор сказал, места мало, нечего тащить в дом хлам. Она и уступила, потому что любовь штука покладистая, и будущая семейная идиллия по схеме «купи выкинь».
Потом шли годы, и машинки не стало. Шитьё забылось. Иногда, глянув на витрину, думала вот бы себе такое сотворить. Но не сотворяла.
А теперь, в маленькой комнатушке на окраине с «Чайкой» на столе, она вдруг вспомнила: руки помнят.
На следующий день поехала на рынок не в гипермаркет, а на честный харьковский рынок, где тряпки по метру, где торг уместен и можно потрогать всё руками.
Лазила, щупала лен, креп, штапель, шерсть. Остановилась на отрезе серо-голубой штапель, чистый, мягкий, простой и честный.
Сколько тут? спрашивает продавщицу.
Пять метров всего осталось.
Беру!
Барышня завернула, одобрительно кивнула.
На что шьёте?
Платье, твёрдо ответила Зина.
И самой стало смешно от своей серьёзности.
***
Кроила прямо на полу, выкройку рисовала как помнила, по старым «Работницам». Силуэт прямой, пояс, воротник-стойка, рукав до локтя ничего вычурного. Просто красиво.
Тётя Надя заходила, поглядывала молча. Только однажды поставила кружку чая на пол рядом со Зиной.
Спасибо, Зина не обернулась.
Цвет красивый, отметила тётя.
Резать впервые было страшновато. Но раз отрезала страх ушёл.
Шила три вечера не потому что сложно, а потому что не торопилась. Всё по порядку: стачала бока, вшила молнию на спине, воротник, рукава с первого раза не легли, со второго вышло.
В те часы не думала ни о Викторе, ни о пустоте, ни о том, что сказать себе и миру. Только о строчке, вытачке, о том, как заложить аккуратный угол.
В последний день закончила закрепила нить, отрезала лишнее. Повесила платье на плечики и отошла.
Хорошее платье.
Простое, мягкое, серо-голубое, честное. Пояс подчёркивает талию, воротник аккуратно прикрывает шею вроде скромно, а всё красиво.
Надела.
Встала перед зеркалом в прихожей старое, чуть закопченное, но отражает правду.
Из зеркала смотрела женщина. Не мебель, не пустота, не место. Женщина лет пятидесяти с строгим, отдохнувшим лицом, крепкой спиной, немного усталыми, но живыми глазами. В которых наконец что-то светило.
Платье сидело отлично.
Зиночка! прокричала тётя Надя с кухни. Ну-ка, покажись!
Зина вышла.
Тётя Надя повернулась, посмотрела и после секундной паузы сказала:
Вот, другое дело.
И отвернулась котлеты тушить не ждут. Но Зина заметила тётя улыбается.
Вернулась к себе, погладила подол мягкий, как шелк. Что-то внутри, кое-что согнутое, стало понемногу выпрямляться.
***
В субботу она вышла в платье в люди.
Тётя Надя попросила заскочить за таблетками в аптеку Зина надела обновку, ветхий жакет, выбранный из сундука, и пошла.
На улице ноябрь ясно, свежо, воздух будто звенит. Тополя жёлтые, весь город как жёлтый хлеб.
Идти стало, странное дело, как-то приятно. Вдруг видишь: вот кошка с философским видом на подоконнике, вот бабушка с синим мотком вяжет сидя, как живая иллюстрация к советскому фильму. Вот мальчик прыгает через лужу, а мама с обречённым лицом стоит на месте.
У аптеки обнаружилось новое кафе «Пышка», никогда раньше не замечала. На витрине капучино и выпечка.
Зина решительно зашла, присела у окна с кофе и плюшкой. Просто так потому что, ну а почему бы и нет?
В углу сидела впечатляющая дама лет шестидесяти, в нарядных серёжках, с седой стрижкой и лицом женщины, привыкшей не метаться, а решать.
Минут через десять дама подошла:
Извините, не хочу быть навязчивой… у вас восхитительное платье! Где взяли?
Зина смутилась:
Сама шила.
Сами? Портниха?
Не совсем… Просто руки помнят. Вот заново попыталась.
Крой выдающийся! Просто, но с мастерством, сказала дама с одобрением, видно, что вещь не ширпотреб.
Спасибо!
Я Валентина Сергеевна, представилась дама. Слушайте, у меня через месяц юбилей, шестьдесят пять исполняется, а ни одного приличного платья не нашла. Всё либо для вековых бабок, либо для звёзд эстрады. А вы бы взялись?
Зина задумалась внутри будто крантик повернулся.
Взялась бы, сказалa.
***
Валентина пришла через два дня, принесла ткань бордовый креп, красивый, статный.
Мерки сняли тут же: Зина записала все параметры, и тут же, за чаем на кухне, накидала карандашом эскизы. Платье выбрали: расширяющееся книзу, рукава три четверти, вырез V неброско, зато идёт к возрасту.
Вот, это хочу, строго кивнула Валентина.
Через две недели будет готово.
Так сколько я вам должна?
И тут Зина подвисла, потому что деньги были как-то не в тему.
Даже не знаю…
Тогда я подскажу. Валентина назвала сумму, от которой у Зины аж руки задрожали в бухгалтерии столько за пару недель зарабатывала.
Договорились, выдохнула Зина.
Тётя Надя, выслушав вечером, тихо заметила:
Цена хорошая не скупись, шей так дальше.
***
Пошло, поехало.
Платье для Валентины вышло аккуратней некуда: не себе другому делаешь, за каждого стежка отвечаешь. На примерке Валентина себе не поверила:
Я что, теперь женщина?! завертела юбкой в зеркале.
Зина улыбнулась:
Вы всегда были женщиной, просто теперь у вас правильное платье.
У меня есть подруги и родственники… Им бы тоже надо! посыпалась цепочка новых заказов.
***
Следующие два месяца пролетели, как трамвай мимо остановки. Позвонила Светлана Павловна захотела брюки и блузку. Приехала молодая Оксанка нужна юбка на корпоратив. Валентина выложила фотку в соцсети с подписью «портниха от Бога» тут уж людей набежало целая толпа.
Комнатка у тёти Надя превратилась в рукавичку ткани, мерки, выкройки, швейная машинка тарахтит по ночам, зеркало, чайник, постоянная возня.
Тётя Надя только однажды сказала:
Зинуль, тебе бы помещение побольше, а то у меня куханта не цех.
Деньги пошли, как никогда. За два месяца заработала больше, чем раньше за полгода.
Нашла помещение не сразу, сперва пару ужасных подвалов и один полуподвал с обоями цвета «печальное настроение». Но на третьем варианте светлая комната в бывшем купеческом доме, второй этаж, окно южное, просторно, потолки под два метра с половиной. Цена кусается.
Посчитала: аренда, машинка профи, оверлок, стол понадобятся все сбережения и ещё занимать. Позвонила Валентине Сергеевне сама не знала зачем.
Валентин, тут вопрос… объяснила ситуацию.
Выбирай комнату, я дам тебе на первое время. Не в долг со ставкой, а по-человечески. Вернёшь как сможешь.
Неловко просить…
Зина, перебила Валентина, платье у меня теперь самое классное в округе, вот и дайте теперь мне обрадоваться вашей мастерской!
***
В начале декабря мастерская заработала.
Перевезла «Чайку», поставила на отдельный столик как памятник. Работать теперь только на профи-машинке. Светло, уютно, раскройный стол, большие окна. На стенах её же эскизы, в рамах. Тётя Надя пришла, всё обошла, потрогала полки, одобрила.
Вот так, сухо сказала. Молодчина.
Вот конверт за комнату, Зина ей протянула. За всё!
Да ну тебя, какая я тебе хозяйка…
Я посчитала. Ты возьми: холодильник купишь новый.
В самое яблочко. Старый тарахтит, как трактор.
Купили холодильник огромный, двухкамерный, серебристый. Тётя светилась, будто Петра Первого сжали в объятиях.
***
Декабрь горячая пора: корпоративы, Новый год, платья, костюмы, народ бежит нескончаемым потоком. В январе полегче, наняла помощницу Алёну, которая только подшивать умела, но Зина учила её разбираться во всём.
В феврале позвонила девушка, попросила мастер-класс по шитью Валентина Сергеевна рекомендовала. Начались маленькие группки: курсы, попытки учить других.
В марте окончательно ушла из бухгалтерии.
Весной сняла маленькую квартиру недалеко от мастерской: однушка, однако своя! Кухня светлая, стены свежие, пахнет новым началом. Купила себе шторы, сшила сама. Вышла на балкон город как на ладони.
***
С encounter Виктором вышло, как в анекдоте про вечернюю прогулку. Возвращалась из мастерской, в сумке рулоны ткани носить тяжело, а радость есть. В сквере у дома шли навстречу узнала сразу, но он как-то уменьшился: пиджак болтается, взгляд потерян.
Зина…
Здравствуй, Вить.
Глядел как школьник, которого поймали за чужую парту.
Ты хорошо выглядишь.
Спасибо.
Ты где живёшь?
Тут, недалеко.
Можно поговорить?..
Ну, давай.
Присели на скамейку. Виктор так и сидел, разглядывал ладони.
Она ушла, после паузы сказал. Та, ради которой… В общем, ушла. В другую область переехала. Работа у меня неважная, фирма накрылась. Всё посыпалось. Я часто думаю, что всё неправильно сделал, большую ошибку совершил. Прости меня, Зина.
Она молчала, смотрела на берёзу у скамьи, где листья чуть дрожали.
Вить, разлюбить не грех. Вот как говорил мой папа: «Сердцу не прикажешь». Но можно ведь по-человечески а ты по-жестокому. Не потому что злой, а потому что дурак.
Да, шепчет.
Но знаешь, что? Ты меня вытолкнул из болота. Было очень плохо жила у тёти Надя, почти сирота, плакала ночами. Спасибо тебе. Если бы не твой пендель, не вернулась бы за машинку. А теперь вот… мастерская, клиенты, очередь.
Он смотрел пристально, будто впервые увидел настоящую Зину.
Вернуться не готова?
Нет. Я теперь своя у себя.
Как тётя Надя?
Прилично. Купили холодильник, по выходным в дурака шпарим.
Он засмеялся.
Значит, у тебя всё хорошо?
Всего хватает. И тебе того же.
И правда: злиться былажды смысла никакого не осталось.
Она пошла по дорожке к дому, по асфальту легла тонкая тень берёзы. Сумка тянула плечо. Завтра в восемь новая клиентка, Людмила Михайловна: юбка «чтобы не по-старушечьи и не пышно, а строго, по-человечески».
Зина размышляла о фасоне как посадить по фигуре, чтобы шло. И вдруг поймала себя: вокруг пахнет весной, где-то мальчишка гоняет на самокате, жареной картошкой из окон тянет, вечер розовеет.
***
В мастерскую забежала, выключила машинку, схватила тетрадку с мерками. На столе стояла «Чайка» как памятник всему пути.
Спасибо тебе, улыбнулась Зина машинке, хлопнула дверью и отправилась домой.
В магазинчике взяла хлеб и банку свежего мёда хозяйка угостила ложечку на пробу прямо у кассы.
Удачного вечера, сказала Зина.
И вам! прокричала вслед продавщица.
Платье было своё, из плотного льна, рукава шли идеально. Пошла домой, дышала вечером, слушала легкий смех откуда-то сверху, видела, как отблески заходящего солнца ложатся на фонари.
Дома пахло свежей тканью. Намазала мёд на хлеб, пожевала, улыбнулась: хорошо-то как бывает в одиночестве, если не считать себя одинокой.
***
Утро началось солнечно. В восемь дверь, как по расписанию, Людмила Михайловна миниатюрная, бодрая, в очках и с фото юбки в сумочке.
Хочу вот такую, только не пышную, а как для людей.
Садитесь, отвечает Зина и воняет мастерской вкусным кофе.
Людмила осматривается:
Знаете, всегда мечтала о нормальной юбке, как у людей, а тут подруга хвалит: после вашего платья жизнь заиграла.
Ну, это лучший комплимент, искренне сказала Зина.
Взяла сантиметровую ленту.
Вставайте, сейчас всё замерим, посчитаем будет у вас юбка на все случаи.
Людмила расправила плечи, глянула в большое зеркало.
Знаете, а ведь жизнь после пенсии только начинается. Хожу радуюсь.
Зина записывала мерки, мысленно прикидывая крой. В мастерской солнце стояло квадратиками на полу, а в углу, под солнцем, гордо дремала «Чайка». Скоро придёт Алёна, потом новые клиенты, потом снова свой, не пустой вечер.
