Пустая жизнь Дашутки
Снег уже не жалил босые пятки Дашутка перестала их чувствовать. Ветер хлестал по лицу, по рукам, по шее, словно тонким ремнем, пробирал до самых костей под тонкой ночной рубахой. Седые волосы, забившиеся снегом, утяжелели, как мокрые космы. Метель свистела, крутила снежные столбы, била в лицо, не давая разглядеть дорогу, и Дашутка, кружась по заснеженному двору, не понимала, где находится. Она прижалась спиной к промерзшему забору, сложила руки на груди и выдохнула в тяжелом воздухе:
Уж бы умирать Господи забери меня стонала она, еле слышно, чуть не на плачущем выдохе.
В ту ночь могла бы Дашутка и правда застынуть во дворе насмерть, если бы не соседка Галина. Та выскочила ночью проверить не начался ли отел у буренки, глянула: дверь у Дашутки нараспашку, светится в проёме.
Даша! крикнула. Ты что там, совсем за ум зашла?
Но Дашутка стояла в самом углу двора, стиснутая забором и громом вьюги, сжала глаза и всё шептала: «Умереть умереть бы»
Галина пошла бегом, влетела через калитку, мечась сквозь пургу.
Даша! Где ты?! Ослышка! Эй! кричала она.
Но Дашутка даже если бы и хотела, не смогла бы ответить. Она вздрогнула, съехала по доскам вниз, уронила седую голову на колени и застыла, обняв себя из глаз текли слезы, по щекам тянулись темные дорожки. Кто-то ухватил ее подмышки, тянет прочь но окостенела старушка, не согнуть ее, не поднять одной рукой.
Ох ты и упрямая, чумазая старуха! Ладно, я сейчас! выдохнула Галина и помчалась созывать мужа. Вдвоём они, тяжело дыша, затащили окоченевшую Дашутку к ней в избу.
С той ночи Дашутку сломало к постели. Под утро заглянула молоденькая фельдшерша волосы чёрные, щеки румяные от мороза. С изумлением посмотрела: девяносто с лишним лет, и простуды нет, только ступни с черными пятнами.
Бабуля, надо бы в больницу ехать. Машину звать будем? спросила осторожно.
Дашутка уставилась ей в лоб, на румяную молодость, упрямо покачала головой.
Нет мне дороги. Здесь буду лежать. Не надо мне ничего, миленькая. Иди себе с Богом, сказала она.
Две недели лежала, ни встать, ни повернуться. Никто так и не понял зачем вышла той ночью на улицу босиком. Соседки судачили о старушечьей глупости, но Дашутка знала судьба там была, не зря ноги вывела в ночь. За день до того вечера сидела, распускала шерстяной носок при лампе на кровати, а сама смотрела куда-то сквозь стены, улыбалась своим тяжёлым мыслям, не видя ни света, ни ниток, ни рук своих.
Жизнь у нее была с самого детства как длинная, темная дорога. Лишь один раз прорезал ее короткий, резкий свет надежды. Его звали Григорий.
Гришка беззвучно шептала она ночью, улыбаясь как-то дико, чуть безумно.
Будто видела идёт она через ржаное поле к лесу, там, где усадьба заканчивалась, вглядывалась сквозь жаркое солнце: ждёт, ждёт его издалека. Жуткая, тянущая тоска и робкая радость били внутри, когда вдали шевелился силуэт вот он, рванулась бежать, раскинув руки: «Гриша! Гришенька!»
Эти грёзы обняли ее, и заснула. Посреди ночи вдруг проснулась, заворочалась, щёлкнула взглядом: за окном ревёт, метёт снежная буря будто шальной зверь. Сбросила одеяло, пошла, ощупывая потемки, к двери:
Я быстро, сейчас подожди меня бормотала.
Вышла во двор босиком, толкнула дверь, не помня себя. Слепо всматривалась в метель, бросая руку вперёд:
Гриша!..
Мороз прожёг всё тело насквозь, сердце сковало. Почти не чувствуя себя, Дашутка ступила в сугробы, побрела мимо забора к воротам. Всё звала: «Гриша! Я здесь!» Пыталась обойти, найти тропинку, искала, не могла ворота найти кружилась по двору, теряясь между деревьями и плетнём, а ступни уже закоченели
Так её и нашли соседи, стылую, отчаявшуюся, потерявшую себя в беспросветном снегу.
Галина ходила к ней, разжигала печь, приносила еду, говорила по-доброму. Молодая фельдшерша перевязывала ей ноги, втирала мазь с резким запахом, мерила температуру, приговаривала:
Потерпи, бабушка. Всё наладится.
Дашутка, едва оставшись одна, смотрела в потолок без выражения, слушала скрип саней, лай собак, гомон детей на улице. Её ловил сон, и она открывала глаза за окном то рассвет, то ночь опускалась, в печи потрескивали поленья. Струйки талой воды капали с крыши. «Когда же, Господи умереть бы» снова и снова думала она, нетерпеливо.
С малых лет знала она одну истину: её жизнь это крутой, обвалившийся склон, где только вниз катишься, дробишься обо всё, что попадается под руку. Никто никогда не подаст руку, чтобы остановить, никто. Вся деревня так жила, и она не удивлялась: падать в темень и терпеть другого не дано.
Весна в том году пришла злая, долгая. Не солнечным теплом, а холодной слякотью дорогу залило, снег держался до мая. Листья на берёзе держались в кулачках веток, сады стояли чёрные, вымершие. Дашутка в тяжёлом старом платке тащила ведра через грязь, ноги босые, трещины на них. Мужики, скрючившись, курили у заваленного забора, переглядывались, но она не поднимала глаз чужая, ненужная.
Дашутка! крик подруги Агафьи, старой бабки, что всё на хозяйстве при усадьбе была. Быстро к лавке, проси у Кузьмы ситцу для барышни, лучшего, и цветов нарви. Гости будут к вечеру! Не зевай!
Поставила Дашутка вёдра на крыльцо, вытерла руки о фартук и пошла. Ей было двадцать два, но жилось так, будто полжизни уже кончилось. Сразу после смерти родителей, как сироту, взяли ее в усадьбу «на хлеб», и с тех пор знала одну только изнуряющую работу да ругань. Выросла высокая, сильная, но всегда тёмная и молчаливая, с усталыми, опущенными глазами.
С утра до ночи без продыха, до боли в костях, до гула в голове то дрова колоть, то коз доить, то землю месить, то руками ледяную воду набирать в проруби Хозяйка считала каждую ягоду в саду, секла крапивой за пропажу и приговаривала: «Не для тебя растет, дармоедка!» Дашутка терпела, смотрела в землю нужно было выживать и не плакать. По субботам баня: тяжёлые корыта, жара дымовая, страстью пахнущая каменка. Терла хозяйке спину, вставала на колени, поднималась на цыпочки, пока перед глазами не плыло. Всё делала молча, не жаловалась. Даже когда хозяйка, в хорошем настроении, щипала её или смеялась: «Рабочая ты моя кобылица!» Дашутке было все равно.
Когда-то барыня глядела, как Дашутка лезет пыль вытирать сильная, прямая, быстрая, и задумалась:
Может, тебя замуж отдать, а? негромко пробурчала.
Как скажете, отозвалась Дашутка. Всё равно мне.
Да и правда. Сейчас с такими формами хоть десяток выносишь, не то что наша Поля. Лучше уж так отмахнулась барыня, и забыла о том разговоре.
Дашутка не спорила, не чувствовала ничего внутри одна стена стояла между ней и всем миром. Мужики обходили стороной не для них она, говорили старики. Так бы и прожила в отрешённом забвении, если бы случай не встряхнул её жизнь.
Лето только-только вошло в силу, воздух пьянил свежестью. На усадьбе ждать стали гостей из Петербурга молодой барин присылал вперед слухи о помолвке с барышней. Дашутку послали за ромашками на луг. Она босая спустилась к реке, когда вдруг прямо на тропу выскочил незнакомый парень в яркой косоворотке, с холёстыми глазами, в начищенных сапогах. Гриша, конюх из соседнего имения, тянул к ней свои руки:
Здорово, красота, с усмешкой протянул он, разглядывая открытую грудь, обветренные руки.
Дашутка не отреагировала, шагнула вбок, но он встал на пути.
Имя хоть назови, сказал, будто право имел.
А тебе какое дело? проронила она и пошла мимо.
Гриша зачастил приезжать вместе с барином. Всё время оказывался рядом то у родника, то в сарае. Втягивал в разговоры, пытался схватить, а Дашутка отстранялась, как будто его не было. Однажды зажал её в углу амбара, но она так резко оттолкнула, что парень отлетел. Смотрела на него сверху вниз, почти с жалостью:
Ну и дурак же
И ушла. А у Гриши с тех пор появилось упрямое любопытство не женщина, а загадка. Он привык, чтобы бабы льнули, а тут как стена, холодная да крепкая.
Нельзя сказать, что Дашутка не замечала Гришу, но ни девичьей радости, ни глупой тоски не было всё, что он в ней разбудил, было будто новым дыханием, незнакомым желанием просто жить. Она вставала раньше, чтобы увидеть, как туман стелется по траве, корову поить и смотреть, как солнце выныривает над лесом. Хотелось рухнуть в зелёную траву, смеяться от счастья. Но стоило вспомнить, что без дела быть нельзя, тут же принималась за работу. Время шло.
Один раз Гриша попытался её поцеловать в погребе, но так, что тут же получил оплеуху тяжёлую, словно кирпичом, так что сразу отскочил. Но и это не прогнало: иногда Дашутка вдруг смотрела ему вслед, иногда улыбалась уголком рта. Но вскоре всё оборвалось.
Гриша вступился за мальчишку, пойманного на воровстве. Барыня велела наказать, плетью. Дашутка вцепилась в кнут, хотела за мальчишку встать, но её оттолкнули. Тогда она, перегорев, добежала до сеновалу, уронила на пол себя всю и зарыдалась о детстве, о себе, о тяжести жизни.
Гриша нашёл её тогда, сел рядом, крепко обнял за плечи. Она впервые не оттолкнула. Прислонилась, слушала биение его сердца. Потом тихо спросила:
А что там, за деревней, за лесом?
Город, а потом море, ответил Гриша, задумавшись. Далеко где-то.
Дашутка затихла захотелось туда, к тому морю, которого никогда не видела, где не били, где не называли скотиной. Она схватила Гришу за руки, прижалась лбом:
Увезёшь меня? Женишься?
Гриша смутился, начал отнекиваться, мол, всё не так просто, денег нужно
Но Дашутка уже решилась. Потаённая сила прорвалась: она тянула его к себе, целовала, шептала, что ей всё равно, что люди скажут, лишь бы уйти отсюда. В ту ночь потеряла свой старый крестик, и не искала его: пусть пропадет, как всё прошлое.
Гриша приезжал ещё пару раз, теперь тайком. Дашутка расцвела, нырнула в весну походка лёгкая, взгляд светлый, щёки румяные. Она начинала улыбаться по-новому, словно только училась этому.
Но всё случилось иначе. Свадьба барышни и барина прошла шумно, все уехали. Гриша тоже просто исчез, никого не предупредил. Дашутка узнала об этом от кухарки: “Уехал, Дашка, твой. С барином. Всё, забудь”.
Она ждала Гришу с дороги каждый вечер. Стояла в сумерках, глядела, пока свет не угасал. Худела, глаза воспалились, но ждала. Над ней смеялись, тыкали пальцем, а ей и радостно, и страшно было: он ведь обещал вернётся.
Жара ушла, пришла беспросветная осень листья облетают, небо стынет. Однажды увидела вдали силуэт встрепенулась, бросилась через поле, зовя хриплым голосом: “Подожди!”, добежала до речушки не было там никого, только пятно на горизонте исчезало, растворяясь в тумане. Дашутка стояла, вытянув шею, опустила руки.
К ней подошла старая крестьянка, покачала головой:
Чего замерла? Воды набраться?
То Гриша был, ответила Дашутка.
Да брось, он давно там не бывал, не видела его никто! Женился давно Несчастный он теперь, говорят, больной, лежит неподвижно, детей море…
Не врёшь? спросила Дашутка глухо.
Кому врать-то? баба ухватил её под руку.
А Дашутка вдруг расхохоталась, сидя на земле, хрипло, злободневно, так, что крестьяне шарахнулись.
Дура! шептали за спиной. С ума сошла, как есть богомолка.
С того дня вся деревня уже не скрывала: Дашутка блаженная. Работала, как вол, молчала, сидела по вечерам у крыльца, смотрела в лесную даль, будто там её счастье. В её взгляде была такая глубина пустоты, что все шарахались, крестились, но жалели.
Пока силы были, даже среди лета надевала чистое платье, расчёсывала длинные проседевшие волосы, стояла на лугу и смотрела, где лес с небом сливается будто ждала кого-то не год, не два веками. И кто спро́сил бы, отвечала тихо, с доброй улыбкой:
Счастье жду. Оно там, за лесом Гриша сегодня должен приехать.
Несчастная баба! шептали за спиной.
А ветер шуршал по верхушкам деревьев, река несла себя в неведомые дали, и где-то очень далеко шелестело великое море, о котором Дашутка так и не узнала ничего, кроме этого светлого слова.
Дверь её избы скрипнула. Галина зашла затапливать печь, поглядела на неё ласково.
Ну что, как твои ноги, Дашутка? спросила Галина.
Дашутка пробормотала непонятно.
Ась? Не слышу…
Помереть бы уж, Галя Не придёт он больше. Только смерть и есть впереди…
