РАЗНЫЕ ЛЮДИ
Жена у Ильи странная попалась. Ну что сказать: красивая, натуральная русая, с угольно-чёрными глазами, фигура завораживающая, грудь как у матрёшки, ноги до самого неба. А в постели просто пожарник на подработке у чёрта. Сначала была страсть да разве тут до мыслей? Потом неожиданно беременность. Ну, расписались, как надо.
Родился сын, такой же беловолосый и черноглазый, словно их семейное знамя тоска и загадка. Всё шло, как у всех: пелёнки, подгузники, первые шаги, первую «мама», вой сирены из коляски. И Мила вела себя обыденно, как молодая русская мать: ворковала над ребёнком, варила кашу, крутилась бесконечно.
Но как только сын стал подростком, всё перевернулось: Мила продрогла этой жизнью и внезапно увлеклась фотографией. Всё чего-то снимала, ходила на какие-то занятия, будто лицеиста сняла со шкафа и учит летать. Вечно с фотоаппаратом, будто он её третий глаз.
Да что тебе всё не сидится? Илья спрашивал, разыгрывая усталость. Работаешь юристкой, вот и работай.
Юристом… перебирала губами Мила, прищуривая свои угольки.
Ну юристом. Смотри за домом получше, а не шляйся чёрт-те где.
И сам не понимал, что в ней его раздражает. Не хозяйство она не забрасывала: и еда, и чистота, и образование сына всё на ней держалось, как ленинградский мост после зимы. Приходил с работы падал на диван под телевизор, чувствовал себя в своей тарелке. Но бесило это ощущение будто жена исчезает куда-то туда, где его нет места. Вроде есть, а вроде бы нет. Никогда с ним фильмы не смотрела, не обсуждала ничего. Накормит и снова чужая, за своим аппаратом.
Ты мне жена или нет? злился он, найдя её за ноутбуком.
Мила замыкалась, молчала, взгляд стеклянел.
А ещё почему-то в отпуск предпочитала носиться по всему свету. То в Казань с рюкзаком, то в Мурманск на северное сияние, всё фотографирует. Звал её Илья к друзьям на дачу грибы пособирать, самогон глотнуть, баню стопить, мол, пора и хозяйство своё завести.
Мила всегда отказывалась, но звала его в свои поездки. Однажды уступил и поехал. Да что сказать: всё кругом чужое, люди понимают тебя, но будто сквозь стекло, еда острая как перец, красота скользкая, равнодушная. К своему счастью всегда был глух худой бродяга.
Потом Мила ездила без него. И вообще взяла и уволилась с работы.
А пенсия? возмутился Илья. Что ты о себе вообразила? Великий фотограф? Ты хоть знаешь, сколько надо рублей, чтобы пробиться?!
Мила только раз пробормотала тихонько:
У меня будет первая выставка. Своя, настоящая.
Да у всех выставки, буркнул он. Достижение, тоже мне.
Но на открытие он всё же пошёл. Понять не смог ничего: лица какие-то, даже не красивые, морщинистые руки, чайки над хмурой Волгой. Всё странно, как сама Мила. Усмехнулся лишь.
И тут Мила, представьте, купила ему машину. Вот, мол, вся семья, пользуйся. Сама права даже не получала всё ему подарила. С фотосессий заработала, по заказам бегала, как мартовская белка.
И тут ему стало не по себе. Даже жутко. Да что это за зверь такой у него в доме вместо супруги? Откуда такие деньги? Мужики дали? Да на таком баловстве не заработаешь на колёса даже к бабушке в Иваново. Гуляет, что ли? Даже если не сейчас, то обязательно будет.
Даже учить попробовал несильно, по-русски: лёгкий подщёчину дал. А она нож схватила, разом полоснула по животу крест-накрест, наугад: двое швов на брюхе. Хорошо, не догадалась воткнуть истеричка. Потом прощения просила, но с тех пор руку к ней не поднимал.
Котов любила почти до фанатизма. Со всех подворотен тащит, лечит, устраивает. У самих всегда жили два хвостатых. Ну что сказать ласковые, но ведь не люди! Как можно так любить зверей, будто больше, чем мужа?
Однажды у неё кот сдох не смогла спасти, прямо на руках затих, в клинике. Вот Мила убивалась! Плакала, руки не находила, коньяк пила, себя винила. Недели одной чёрной дождливой семьёй прошли. Илья не выдержал:
Ты бы ещё тараканов помянула!
Схлопотал тяжёлый взгляд и ушёл, бросив сердитый плевок. Пусть делает, что хочет.
Друзья сочувствовали, подруги Милы были на стороне Ильи: мол, совсем уж зазвездилась, берег потеряла. Тогда он и приют нашёл у соседки по счастливой случайности, подружки юности Милы. Ирина была проще и ближе: работала на рынке продавщицей, к искусству плевать хотела, всегда готова и к любви, и к общению. Правда, пила знатно но не жениться же на ней…
Ждал, когда Мила заметит, устроит скандал, сцену, посуду побьёт тогда он и скажет: «А сама? Где пропадаешь?» Потом, мол, всё простят друг другу, семья воскреснет, а Ирку можно бросить.
Но Мила молчала. Только смотрела нехорошо. В постели стало и вовсе мертвенно: она вся сжималась, едва он её касался. Потом ушла в отдельную комнату.
Сын совсем вырос, выучился в университете. Весь в Милу пошёл: чёрные глаза, русая шевелюра, какой-то странный.
Когда внуки-то будут? спрашивал Илья.
Дениска только смеялся: мол, сначала чего-то добьюсь, да и настоящую любовь встретить хочу. Вот тогда и жди, отец, внуков. Чужой, непонятный. Материнская кровь, поди. У них с Милой был всегда особый язык понимали друг друга без слов. Илье казалось, он там лишний, и становилось страшно от этих немых чёрных глаз, в которых не мог прочесть ни одного слова. Снова и снова бежал искать Иркино утешение.
А потом Мила узнала. Кто-то из соседей донёс Илья ведь особо не прятался. Приходит домой а она за столом, курит. И так тихо, еле слышно, говорит:
Уходи. Вон из дома.
И глаза такие чёрные, страшные, синяками по кругу обведены.
Он ушёл к Ирке. Ждал: вот-вот позовёт. Через неделю Мила написала в ватсап: надо поговорить. Обрадовался, нарядился, побрызгался дорогим одеколоном. А Мила встречает с порога:
Завтра подаём на развод.
Всё потом как в сне с привкусом валерьянки: развод, бумажки, подписи, свою долю квартиры отдал добровольно всё равно квартира родителей Милы.
И что теперь, будешь разведёнкой жить? зло спросил он, выходя из ЗАГСа. Хотел добавить «кому ты нужна?» но сдержался.
Мила впервые за много лет улыбнулась ему искренне, светло:
В Петербург еду. Там серьёзный проект предложили.
Квартиру хоть не продавай, зачем-то попросил он. Куда вернёшься?
Я не вернусь, спокойно ответила Мила, уже бывшая жена. Понимаешь, я давно уже люблю другого. Он фотограф, из Питера, с ним мне удивительно интересно. Но думала: я ведь замужем, изменять противно, а вроде и разводиться не с чего. Просто мы разные люди. Из-за этого же не разводятся? Или разводятся?
Не разводятся, подтвердил он непослушным языком.
А вот и развелись, засмеялась Мила. Сначала я взбесилась, когда про Ирку услышала. А потом подумала: всё к лучшему. Я буду счастлива и ты будь. Женись на ней, пусть у вас всё будет хорошо.
И ушла.
Не женюсь, сказал Илья ей в спину.
Но Мила уже не слышала.
С тех пор никаких вестей. Только раз в год короткое сообщение в ватсап: «С Днём рождения! Здоровья и счастья! Спасибо за сына…»…и за всё, что было и не было».
Илья не отвечал ни в первый раз, ни в следующие. Сообщения приходили как капли дождя на запотевшее окно: короткие, чужие, неизбежные. Жизнь шла своим чередом, и всё стало проще, беднее, но и легче будто распахнули дверь в тихий, пустой зал. Ирка скоро надоела, и с ней вышло как у всех: расстались без шума, забыли друг друга.
Вечерами Илья сидел у окна с рюмкой, слушал новости, смотрел на одинокий свет на улице. Иногда показывали репортаж из Петербурга открытие выставки, галерея, чьи-то задумчивые лица. На секунду мелькала знакомая фигура, рыжеватый шарф, чёрные глаза смеялась сквозь объектив, ещё веселей, чем в молодости. Он не знал, почему сердце щемило: от тоски по прошлому, по себе, по недоразумению длинной в жизнь.
Денис когда-то приехал: взрослый, крепкий парень, серьёзен и далёк. Сел напротив, глядел пристально и вдруг спросил:
Ты маму по-прежнему ненавидишь?
Илья долго молчал, разглядывая руки грубые, с морщинами.
Я не знаю, честно сказал он. Просто мы разные люди. Вот и всё.
Сын улыбнулся как Мила, легко, тихо.
Значит, просто любили слишком по-разному.
Когда Денис ушёл, Илья посмотрел в окно весна, солнце, стёкла домов блестят. Завтра будет новый день. И вдруг почувствовал: отпускает. Пусть всё было непонятно, больно, чуждо всё случилось, как должно. В этом и есть странное счастье: принять разность и отпустить.
И только два кота жались к его ногам, мурлыча тёплую, простую музыку, понятную всем живым на свете.
