Он выбирал щенка на Птичьем рынке в Харькове так, как выбирают подарок, который должен пережить владельца. Заводчица улыбнулась ему, и в улыбке было что-то от сна, который вот-вот начнётся.
— Ребёнок давно мечтает о собаке, — сказал Геннадий Соколов и поправил серую куртку с потёртыми манжетами. Манжеты были затёрты до блеска, будто их каждую ночь кто-то гладил.
Потом в зоомагазине он набрал корма в прозрачный пакет, снял с витрины поводок с мягкой ручкой, поставил на прилавок миску из нержавейки. Ни разу не спросил цену. Просто молча положил деньги, и они как будто сами знали, сколько весить.
Щенок оказался рыжим, с одним ухом чуть выше другого. Месяцев трёх, не больше. Когда Геннадий поднял его, тот ткнулся носом в широкую ладонь и замер, словно нашёл то, что искал задолго до этого вечера. Мужчина прижал щенка к груди, в другой руке покачивался пакет с кормом, и дверь за ним закрылась. Дверь закрылась негромко, но в городе стало тише ровно на один звук.
Дома на диване сидел Тихон. Семь лет, коленки в зелёнке, светлые вихры — три стороны света. Когда отец вошёл с маленьким чудом в руках, мальчик не закричал. Он сполз на пол, сел на корточки и протянул пальцы. Щенок обнюхал руку. Потом лизнул.
Мальчик поднял голову и посмотрел на отца снизу вверх. В этом взгляде было что-то такое, от чего Светлана молча отвернулась к окну. Она стояла у подоконника, плечи чуть приподняты, будто давно ждала, что этот вечер окажется ловушкой.
— Как назовём? — спросил Геннадий.
— Рыжик, — тихо ответил сын, не отрывая глаз от щенка.
Отец потрепал его по вихрам. Светлана так и не повернулась. За окном темнело, и темнота была похожа на ту, что бывает только в начале долгого сна.
Первая ночь прошла тяжело. Рыжик скулил в коридоре, скрёб лапами по линолеуму, упирался мордой в закрытую дверь спальни. Светлана встала в три часа. Потом в пять. Подтёрла лужу мокрыми газетами, и газеты хлюпали под босыми ногами так, будто весь коридор пропитался чем-то, чему ещё не придумали названия. Геннадий не встал ни разу.
Утром на кухне стоял непривычный запах.
— Он привыкнет, — сказала Светлана в пустоту.
Муж молча мазал масло на хлеб. Нож скрежетнул по корке, щенок под столом вздрогнул всем телом, как будто кто-то провёл мелом по его ещё не обмякшему сну.
Днём Тихон садился на пол в комнате, и Рыжик ложился рядом, положив морду ему на колено. Мальчик читал букварь вслух, путая буквы, а щенок слушал, будто понимал каждое слово. Уши дёргались на каждый звук поочерёдно, как стрелки на циферблате без цифр. Светлана останавливалась в дверях, смотрела. Потом тихо прикрывала дверь, и щелчок замка был похож на слово, которое она не решилась произнести.
На вторую ночь Рыжик разгрыз тапочки. На третью перевернул мусорное ведро. Геннадий собирал картофельные очистки с пола на четвереньках, и скулы у него ходили так, будто он жевал что-то невидимое и горькое.
— Ну вот, короче… — начал он и осёкся.
Светлана ждала продолжения. Не дождалась.
Ссора случилась на пятый день. Тихон давно уснул. Часы на кухонной стене показывали без четверти десять, и стрелки стояли так ровно, будто время уже ушло, оставив вместо себя только цифры.
Геннадий сидел за столом. Рукава серой куртки закатаны до локтей.
— Я не высыпаюсь, — сказал он.
Светлана стояла у раковины.
— Потерпи немного. Он маленький.
Он наклонился вперёд.
— Свет. Я в шесть встаю. Каждый день. Если эта собака…
Не договорил. Светлана услышала окончание сама. Рука её потянулась к полотенцу, хотя пальцы уже были вытерты насухо.
Из коридора донёсся скулёж. Тихий, в одну ноту. Будто Рыжик учуял, что разговор про него.
— Ребёнок же мечтал, — сказала Светлана.
Геннадий поднялся. Стул скрипнул.
— Я не сейчас говорю. Я говорю: если ничего не изменится.
Он ушёл в комнату. Дверь не хлопнула. Прикрыл аккуратно, как человек, который давно всё решил, а разговор вёл только для порядка.
В субботу утром Тихон проснулся и побежал к Рыжику босиком по холодному линолеуму. Коврик в коридоре был пустой. Миска у стены чистая, без еды и без воды. Поводок с мягкой ручкой висел на крючке.
Мальчик заглянул под стол. В ванную. За шкаф, куда Рыжик любил прятать разгрызенный тапок. Нигде.
Прошёл на кухню.
— Пап, а где Рыжик?
Геннадий пил кофе. Чашка в руке ровно, пальцы не дрожат.
— Убежал, наверно. Утром дверь была открыта, я выносил мусор, ну и…
Развёл руками. Ладони широкие, спокойные. Те самые, в которые щенок доверчиво ткнулся носом шесть дней назад.
Тихон постоял. Посмотрел на пустой коврик, на поводок, висевший на крючке так ровно, будто его ни разу не снимали. И ушёл к себе в комнату. Не заплакал. Не спросил ещё раз. Просто ушёл.
Светлана стояла в дверном проёме, прижимая пальцы к губам. Будто ловила слово, которое опоздала произнести. За холодильником стоял прозрачный пакет с кормом — наполовину полный, с ценником из зоомагазина на боку. Ценник был наклеен криво, и кривизна эта вдруг показалась ей самым честным знаком.
В тот же вечер Матрёна Ивановна шла домой с харьковского рынка. Дождь начался ещё днём, и асфальт блестел, будто залитый маслом.
У лавки на остановке что-то шевелилось. Матрёна остановилась. Поправила вязаную кофту горчичного цвета, наклонилась. Руки у неё были в тёмных пятнах от рассадной земли: конец апреля, пальцы не отмываются до лета.
Щенок. Рыжий, одно ухо чуть выше другого. Мокрый, прижавшийся к ножке лавки, он дрожал мелко и часто, как механизм без выключателя.
Рядом стоял пакет. Прозрачный, с кормом. Новый, с ценником.
Матрёна выпрямилась. Огляделась. Никого.
Дождь усилился. Капли стучали по крыше остановки, будто кто-то нетерпеливо барабанил пальцами. Щенок не прятался глубже, не скулил. Он уже не ждал.
А потом поднял морду. Нос холодный, шерсть прилипла к тонким рёбрам. Глаза у него были такие, что у Матрёны заныло под рёбрами тоже, хотя двадцать лет она не плакала при посторонних и не собиралась начинать.
— Ну вот ты какой, — сказала она медленно. Так говорят люди, привыкшие разговаривать с рассадой и тишиной.
Подняла одной рукой. Другой взяла пакет. Щенок ткнулся носом ей в запястье и замер, точно так же, как замирал раньше, в чужих ладонях. Дождь стекал по кофте, по пакету, по рыжей шерсти. Автобус так и не появился, но это уже было не важно.
Дома Матрёна вытерла его полотенцем в синюю полоску. Щенок сидел на табурете смирно и следил, как она греет молоко в алюминиевом ковшике. Квартира была тихой. Кактус на подоконнике, единственный. Часы с маятником, которые муж починил за месяц до того, как его не стало.
Восемь лет она жила одна. И вдруг на полу захлюпало молоко, зацокали когти по плитке, и стало не тихо, а как-то спокойно. Разница огромная.
Щенок лакал из блюдца. Звук был такой домашний, что Матрёна села на пол рядом с табуретом, просто сидела и слушала.
— Хороший, — сказала она. Помолчала. И повторила: — Хороший.
Через три дня Матрёна вывела щенка во двор. Поводок купила в хозяйственном магазине за сто гривень. Матерчатый, с пластмассовой застёжкой. Щенку было всё равно: он ковылял по двору и обнюхивал каждый столб, будто составлял карту нового мира.
У подъезда курила Аграфена с четвёртого этажа. Щурилась от солнца, дым тёк вверх.
— О, собачку завела?
Матрёна пожала плечами.
— Нашла. На остановке, в субботу. Под дождём.
Аграфена затянулась. Посмотрела на щенка, потом на Матрёну.
— Рыжий? С ухом?
Кивок.
— Так это ж Генка Соколов из двенадцатой сыну брал. Неделю назад. Светка его Фёкле с третьего этажа рассказывала, что собака убежала.
Аграфена понизила голос.
— А Фёкла говорит: видела утром в субботу мужика в серой куртке у остановки. С пакетом. Поставил что-то рядом с лавкой и ушёл. Быстро. Не обернулся.
Матрёна молчала.
Щенок сидел у её ног и грыз шнурок ботинка. Аграфена бросила окурок в урну и ушла.
А Матрёна стояла. Потом наклонилась, подняла щенка и прижала к кофте. Горчичная кофта пахла землёй и рассадой. Он не заскулил, только ткнулся носом ей в шею. Тёплый и мокрый.
Вечером Матрёна мыла блюдце и смотрела в окно. Во дворе у качелей стоял мальчик. Светлые вихры. Не качался. Просто смотрел на скамейку, где днём обычно сидят соседки с маленькими собаками.
Постоял минуту, может две. Потом засунул руки в карманы и пошёл к подъезду. Медленно.
Рыжик спал у батареи на подстилке из старого пледа. Одно ухо торчало выше другого.
Матрёна вытерла руки. Положила полотенце.
Где-то в двенадцатой квартире на крючке висел поводок с мягкой ручкой. Новый, из зоомагазина. Его так ни разу и не использовали.
