Ребёнок родился ровно в полночь. В ту самую минуту, когда электрические часы в родовой палате тихо мигнули зелёным светом, и на табло вместо 23:59 появилась свежая строка: 00:00.
Врач с акушеркой обменялись быстрыми взглядами, а дежурный неонатолог, чуть запнувшись, аккуратно подхватил безжизненное синеватое тельце, переложил на пеленальный стол и стремительно принялся за отсасывание слизи. Малыш не дышал. Родильница, лежа на боку, с безразличием наблюдала за суетой у изголовья.
Может, он уже мёртв? Он ведь не закричал… такие мысли вертелись в моей голове, затуманенной только что утихшей мучительной болью.
Вдруг новорождённый издал слабый, почти неслышный писк потом, словно набравшись воздуха, разразился плачем, который эхом разнёсся по тихим коридорам одесского роддома. Врач, акушерка и неонатолог встали полукругом и тем молча рассматривали младенца.
Он выглядел необычно. Позвоночник его, доходит до лопаток, изгибался странно: на спине выступали два почти одинаковых длинных горба, спускавшихся почти до середины груди.
Как такое возможно?! растерянно повторял неонатолог. Ни разу такого не видел. Не может быть, просто не может…
Наутро, когда врач попытался объяснить мне особенности моего сына, я только презрительно передёрнула губами: Так он ещё и урод получился. Вот уж чудо…
Нет, нет, не нужно он мне. Куда угодно не берите от меня, я ведь и здорового брать не хотела, а этого… Тащите бумагу, буду писать отказ.
Выписалась я в срок, ушла из роддома домой лёгкая, без печали, ничем теперь не связанная. Сын остался там, так и не узнав, что самый родной его человек просто его не захотел
В Доме малютки его назвали Илюшей да, именно так и никак иначе. Нянечки надевали на него просторные, не по размеру рубашки чтобы его горбики были не так заметны.
Но даже если бы его фигура была самой правильной, он всё равно не был бы похож на других малышей: что-то очень взрослое читалось в его голубых глазах, обрамлённых длинными чёрными ресницами.
Часто он любил стоять у окна и вслушиваться в себя, будто пытался уловить и понять что-то очень важное, пока неизвестное.
Однажды, колонна малышей в две линии, спотыкаясь о свои ножки, брела на очередное мероприятие.
И вдруг Илюша услышал то самое. Из приоткрытой двери кабинета заведующей услышалась музыка. Это была не та музыка, что разучивали на занятиях, маршируя “как солдаты” под детские песни, размахивая руками Это напоминало ветер тёплый, ласковый, уносящий и укачивающий тебя в своих объятиях
В ней не было слов, но была душа живая, настоящая, которая обняла Илюшу и рассказывала только ему совершенно особенную сказку
Я остановился посреди коридора, раскачиваясь в такт музыке, не замечая других малышей. Всё, что я раньше искал в криках в спальне, в шепоте сквозняка, в журчащей воде это была она, моя Музыка
Алёна с Димой объехали все детские дома в окрестностях Харькова. Алёна, изза врождённой патологии, не могла рожать. Вместе они решили взять приёмного малыша. Всё подготовлено: документы, курсы. Теперь оставался трудный выбор: как узнать своего, родного?.. Среди множества детских лиц не находилось того самого близкого по духу.
Держась за руки, они подходили к забору Дома малютки. Кто-то возился в песочнице, девочки катали кукол в колясках всё как положено.
Только один мальчик, в длинной, не по росту курточке, стоял у дерева и внимательно вслушивался в щебетание воробья.
В этот момент у Алёны зазвонил телефон. Моцарт. Алёна очень любила классику. И вдруг мальчик вздрогнул, его глаза вспыхнули, он стал ритмично покачиваться в такт музыке как будто ловил каждое движение мелодии.
Алёна и Дима замерли, не обращая внимания на назойливо звонящий телефон. Они увидели это ИХ сын. Их родной мальчик, чья душа светилась в глазах.
Да, я понимаю, что он болен, особенный Да, я принимаю на себя ответственность Реабилитация? Конечно
Усталый разговор заведующей пытался убедить взять другого, здорового малыша, но Алёна твердила своё: детей не выбирают Я возьму его, как бы трудно ни было.
Мама? Илюша отошёл от пианино и тихо прижался ко мне. А почему я другой? Почему не такой, как все?
Я провела рукой по его кривой спинке: Понимаешь, сынок, мы все разные и внешне, и внутри. Ты, я, папа
А твои горбики я ведь говорила: это твои крылья, ангельские. Просто они еще не раскрылись, но обязательно расправятся!
Я обняла его, поцеловала в макушку, села вместе за пианино. И мы стали играть вдвоём. Илья играл так, как иногда и взрослые музыканты не могут искренне, счастливо, светло.
А у него за спиной, правда-правда, разворачивались крылья их видели только мама, папа и Ангелхранитель, что стоял за его плечом и мягко улыбался. А музыка лилась широкой полноводной рекой, убаюкивая и качая на своих волнах счастливого Илюшу…
