Любовь
Вечером убираюсь в медпункте, и тут дверь так скрипнула, как будто кто-то плечом навалился. Оборачиваюсь ну, думаю, вот дела! Стоит вроде наш толковый мужик из Коломны, Михаил Егорович, мастер на все руки, всем известный, а борода у него всегда акудивная, седая, с ароматом опилок и табака. А тут вовсе без бороды, щеки чистые, бледные, и пластырь на шее. А от него таким «Шипром» несёт, что я аж нос зажала. Неужели Михалыч совсем бороду сбрил?
Михаил Егорович, говорю, опуская тряпку, это ты? Или брата своего прислал?
А он стоит, шапку крутит, глаза прячет:
Я, Валентина Сергеевна… Дай мне что-нибудь. Чтобы к сердцу и от нервов.
Ну, я сразу в профессиональный режим на кушетку его усадила, тонометр достаю.
Ну, рассказывай, где болит?
Да везде, ворчит. Стучит внутри, будто молотком. Не сплю. Руки трясутся.
Давление высокое, 160 на 100, для такого-то мужика это много, который всю жизнь здоровый, гвозди пальцами гнет.
Давай честно, говорю. Перетрудился или с женой ругался?
При слове «жена» аж вздрогнул. Лицо пятнами, скулы ходуном. Его Мария Васильевна тихая, вся жизнь рядом с ним, слова против не скажет, все «Михаилушка» да «Михаилушка». А характер у Мишки как дуб с сучками, пробиться сложно.
Дай капель и не копайся. Врач ты, лечи.
Дала ему корвалол, валидол под язык. Посидел, отдышался, буркнул «спасибо» и ушёл. Гляжу в окно пошёл быстрым шагом, прям как молодым стал.
«Ай-ай, думаю, неужто влюбился на старости лет?»
У нас деревня как консервная банка, только вскроешь шум разлетается по всем углам. На следующий вечер прибежала Люба-почтальонша:
Валя! Слышала про Михаила?! Сбрил бороду, а сегодня в Москве был, вернулся с пакетами, прячет их под курткой. Городская продавщица звонила: твой Михаил в отделе тканей закупился да в ювелирный заглядывал.
У меня сердце екнуло: определённо кого-то завёл. Но кого? Все здесь на виду.
А Мария что? спрашиваю.
Люба сочувственно:
А что Маша Ходит, как туча. Глазища красные.
Соседки говорят, отправил её ночевать на летнюю кухню: мол, не мешай проект у меня. Какой у плотника проект ночью? Известно какой
Через пару дней пришла ко мне Мария Васильевна совсем маленькая, в старом голубом платке.
Валентина Сергеевна Можно?
Усадила её к печке, наливала чай с малиной. Сидит, держится за стакан обеими руками, а глаза куда-то вдаль:
Уходит он. Сорок лет живём душа в душу, детей вырастили, внуков дождались. А тут всё.
Ну что ты, Машенка, утешаю её, а самой тревожно.
Чужой он. Бреется каждый день. Одеколон А вчера нашла чек из «Золотой нити». Лжёт, глаза не смотрит слёзы текут тихо, морщин только прибавляется. Вскрыл сундук с моими платьями на чердаке. Я зашла глянул, мол, что ходишь, и дверь захлопнул. А я старая, некрасивая. Да ведь и он не молодец
Глажу её по плечу: эх, мужики
Потерпи, говорит, может, всё не так.
Как? она печально улыбается. Поёт. В сарае запирается и поёт: «Ой, цветёт калина» Никогда не пел. Влюбился!
Ушла она, а я всю ночь ворочалась, думала ну не может Михаил, всё же дуб, свою семью так просто разрушить. Не такой.
А неделя прошла, напряжение растет: версии, мол, к библиотекарше из Москвы или дачнице из соседнего села.
А Михаил ходит, весь в думках, глаза горят, похудел, но вроде бы крылья выросли.
В субботу вечером прибежал соседский мальчишка:
Тётя Валя, дед Миша упал! Баба Маша зовёт!
Я сумку на плечо, галоши на ноги и бегом. Одно не инфаркт бы
Влетаю лежит Михаил на траве, лицо серое, губы синие. Маша рядом, держит голову, причитает. Двор завален досками, краской, резными рейками. Посреди недостроенная беседка.
Пульс частит, давление зашкаливает.
Что случилось?
Поднял доску… тяжелую… В глазах потемнело, спину скрутила, грудь указывает.
Переутомился. Сделала уколы, сбила давление. Вызвала соседа, переложили его в дом.
Мишенька, зачем эта беседка? Осень ведь
Михаил глядит на неё, достаёт из-под подушки коробочку бархатную и старую тетрадку.
Не так себе представлял, Маша Ты знаешь, какое завтра число?
Мария Васильевна задумалась:
Двадцатое октября Воскресенье
А сорок лет назад?
Ах наша рубиновая свадьба!
Он тянет ей тетрадку:
Это твой дневник, Машенька. На чердаке нашёл.
Читал?
Читал Прости. Душа плакала.
Тихо стало. Только ходики тик-так.
Ты мечтала, чтобы у нас был сад, белая беседка, где мы чай пить будем, пластинки слушать. Платье голубое с кружевом А я всё работал, считал потом, потом. Ты терпела, молчала.
Вот и жизнь прошла, не подарил ни сказки, ни голубое платье. Решил к рубиновому юбилею успеть. В Москву съездил ткань, кольцо. Ольга-швея платье по твоим меркам сшила. Беседку не рассчитал силы, старый я. Хотел сюрприз, а вышло беды наделал.
Маша медленно подошла, прижалась к его шершавой руке:
Дурак ты, Миша Я думала, другая у тебя. А ты Беседку строил
Какая другая? Платье вот, в шкафу, примерь.
Подойдёт, даже если мало будет надену!
А я на носу шмыгнула глаза мокрые. Собрала тонометр.
Так, строго, постельный режим. Завтра проверю!
Валентина Сергеевна, только в деревне не болтай засмеют, скажут, старик с ума сошёл.
Не поймут, махнула рукой. Отдыхайте. Пусть всё горькое пройдёт!
Вышла на крыльцо луна яркая, воздух чистый, запах мокрой листвы, дыма, яблоки где-то чудятся.
В деревне всё равно на следующий день весь народ к ним в дом пришёл. Мужики с инструментами, кузнец с петлями, столяр с краской. Работа закипела! К вечеру беседка сияет белая, ажурная, как невеста. Стол в беседке, скатерть расшитая, самовар, чашки красота!
Из дома выходит Мария Васильевна голубое платье, кольцо, волосы красиво, губы красные, глаза как фонари. Рядом Михаил в парадном пиджаке, с орденами, гордый.
Достал патефон старый, пластинку. Голос Утёсова «Сердце, тебе не хочется покоя»
Михаил приглашает Машу, потихоньку танцуют. Ноги не те, но как смотрел Словно не сорок лет, а сорок минут прошло.
Вся деревня плачет, бабы вытирают платками глаза. Мужики курят, смотрят в землю каждый думает про свою жену, когда цветы дарил в последний раз или спасибо сказал.
А я думаю: сколько сил на обиды и сомнения, а жизнь-то короткая. Всё ценное тепло родной руки, когда смотришь и видишь свет, который только для тебя горит.
