Порежь помельче для салата, сказала Галина Ивановна и тут же одернула себя. Ой, извини, дочка. Я опять своё… Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя действительно любит мелкую нарезку. Покажите, как вы делаете.
Свекровь показала.
Здравствуйте, Оксана. А Костя дома?
Галина Ивановна стояла на пороге в своем неизменном пальто с норковым воротником, вся нарядная: строгие серые глаза подчеркнуты, губы аккуратно накрашены, короткие седые локоны уложены идеально. На руке старинное кольцо с мутным аметистом.
Он в командировке, ответила Оксана. Вы не знали? В командировке? насупилась Галина Ивановна. Он мне не говорил. Я думала, заеду на денек, навещу внуков перед Новым годом.
Из комнаты выскочила Полина светлые косички, карие глазки, смешная щербинка. Бабушка!
Галина Ивановна уже переступала порог, снимала пальто, целовала внучку в макушку. А Оксана смотрела и чувствовала, как все внутри сжимается. Шесть лет. Шесть лет она терпела этот «контроль».
Я ненадолго, сказала Галина Ивановна, оглядывая прихожую. Только деток повидаю и уеду.
Но не сложилось.
Через два часа Галина Ивановна вышла покурить на крыльцо она никогда не курила при детях, и Оксана это уважала и не заметила заледеневшую ступеньку.
Оксана услышала крик и тяжелый грохот. Выскочила на улицу свекровь сидела на земле, белая как мел, держалась за ногу.
Не двигайтесь, бросилась к ней Оксана. Я сейчас вызову скорую.
Следующие четыре часа слились воедино больница, рентген, очередь в травмпункт, запах лекарств. Перелом лодыжки. Не сложный, но гипс на шесть недель и строгий режим.
Ехать она никуда не сможет, сказал молодой врач, заполняя карту. Неделя лежачего режима, потом костыли. На поезд с таким гипсом не сядет.
Оксана кивнула.
В машине по дороге домой они молчали. Галина Ивановна смотрела в окно, нервно крутя кольцо на пальце. Оксана думала только о том, что праздник окончательно испорчен.
Семь дней. Минимум под одной крышей. Без Кости. Вдвоём. Ну, вчетвером если считать детей. Но дети редко считаются в войне домашних обид.
Тридцать первого декабря Оксана поднялась в шесть утра.
Нужно было нарезать салаты, запечь мясо, что-то придумать на горячее. Дети проснутся захотят есть. Галина Ивановна проснётся захочет поучать.
Так и вышло.
Ты режешь слишком крупно, заметила свекровь, ковыляя на костылях к столу. Салат любит мелкую нарезку, тогда он нежнее. Я знаю, тихо ответила Оксана. И майонеза много. Всё потонет. Я знаю. Костя любит, чтобы кукурузы побольше.
Оксана положила нож на доску.
Галина Ивановна. Я готовлю этот салат уже двенадцать лет. Я знаю, как его делать. Я только хотела помочь Спасибо, не надо.
Галина Ивановна сжала губы этот взгляд Оксана запомнила навсегда и ушла в комнату, белый гипс мелькнул, костыли глухо застучали. Оксана взяла телефон и вышла на балкон.
Снаружи тихо праздник теперь без фейерверков, только гирлянды мигают кое-где в окнах.
Лена, я не выдержу, прошептала она в трубку подруге. Просто не выдержу. Она неделю тут. А Костя уехал, будто так надо. Я держалась шесть лет. Больше не могу. Если так дальше, заберу детей и уйду.
Она не знала, что за стеклянными дверями, у ёлки в кресле, сидела Галина Ивановна. И слышала каждое её слово.
Новый год встретили молча.
Полина с Ваней уснули ещё в одиннадцать, не дождавшись полуночи. Оксана и Галина Ивановна сидели за столом салаты, нарезки, телевизор с тихими песнями. Они не смотрели друг на друга.
С Новым годом, сказала Оксана, когда стрелки сошлись в полночь. С Новым годом, отозвалась свекровь.
Чокнулись бокалами. Выпили по глотку. Разошлись спать.
Первого января позвонил Костя.
Мам, как ты? Оксана, как она? Нормально, сказала Оксана. Гипс. Неделю полежит, посмотрим. Вы ладите?
Оксана помолчала, глядя на закрытые двери гостиной.
Ладим.
Оксана, я понимаю, как тебе тяжело…
Ты в командировке, Костя. Ты там, а я здесь. С твоей мамой. На праздники. Давай не будем.
Она положила трубку и расплакалась чтобы никто не услышал. В ванной, открыв воду на всю. Карие глаза, темные круги под ними её отражение.
Тридцать два года, двое детей, шесть лет брака. Чувство, будто застряла в чужой, холодной жизни.
Первого января Галина Ивановна попросила найти её паспорт в сумке.
Нужно на приём записаться через «Госуслуги».
Оксана открыла старую кожаную сумку. Квитанции, блокнот, паспорт… Вдруг наткнулась на фотографию. Взяла её не глядя думала, справка.
Чёрно-белая, уголки заломлены. Молодая женщина в свадебном платье. Лет двадцать семь, может чуть больше. Красивая… и вся в слезах. Глаза опухшие, тушь размазана, губы дрожат.
Оксана перевернула фото.
Выцветшим чернилами было написано: «День, когда поняла меня никогда не примут. 15 августа 1990 года».
Оксана долго смотрела на надпись. Потом на фото. Снова на надпись. 1990 год. Тридцать четыре года назад. Галине Ивановне сейчас шестьдесят один. Значит, тогда двадцать семь. Молодая, заплаканная.
Ты нашла документы? Оксана вздрогнула. Галина Ивановна стояла в дверях на костылях. Я… Оксана хотела спрятать снимок, но не успела. Свекровь увидела.
Лицо её сразу изменилось. В серых глазах мелькнуло что-то болезненное: страх, или давний стыд.
Дай сюда.
Оксана молча протянула фото. Галина Ивановна долго смотрела на него, потом спрятала в карман халата.
Паспорт в боковом кармане. Там, слева. И ушла.
Ночью третьего января Оксана проснулась от шороха. Ваня спал рядом перебрался к ней, когда папа уехал. Полина сопела в кроватке. Шорох доносился из гостиной.
Оксана поднялась и вышла. В темноте, освещённой только синей гирляндой на ёлке, сидела Галина Ивановна. Нога на пуфике. В руках та же фотография.
Не спится? тихо спросила Оксана. Свекровь вздрогнула. Нога ноет… помолчала. И вообще…
Оксана присела рядом, на подлокотник кресла. Слышался запах мандаринов и хвои. Гирлянда мигала синий, жёлтый, синий…
Это вы на фото? В свадебном?
Долго молчала.
Я.
Что тогда случилось?
Галина Ивановна заговорила не сразу. Голос был тихий, глухой, она смотрела мимо ёлки.
Моя свекровь. Мать Виктора. Она… она меня сломала. За три года совсем сломала.
Оксана слушала и узнавалась в каждом слове.
Она меня ненавидела с первого дня. Я была не из их круга простая девушка из Подмосковья, а они “по-настоящему интеллигентные”. Виктор выбрал меня, и она ему этого не простила. И мне тоже. Поучала ежедневно.
Всё не так: борщ, рубашки, воспитание Кости. Не достойна её сына говорила это при нём, при гостях, при соседях.
Через три года я попала в больницу. Нервы не выдержали, горсти таблеток, руки тряслись суп налить не могла. Врачи сказали Виктору: или она съезжает, или я не выкарабкаюсь. Виктор выбрал меня. Поставил матери ультиматум. Она уехала.
И что дальше? А потом её не стало. Через полгода. Сердце… Я не успела ни простить, ни попрощаться. Она оставила этот перстень. В завещании написала: «Невестке, что забрала моего сына». Ношу тридцать лет. Каждый день. Чтобы помнить.
Помнить что?
Галина Ивановна смотрела на Оксану. В свете гирлянд глаза блестели от слёз.
Я тогда клялась никогда не стану такой. Никогда не буду мучить жену своего сына. Не разрушу семью из ревности.
Опустила голову.
А не заметила, как стала хуже. В комнате стало совсем тихо, только слабое потрескивание блока питания гирлянды.
Я слышала твой разговор, сказала Галина Ивановна. На балконе, тем вечером. Ты сказала, что уйдёшь. Заберёшь детей. Из-за меня.
У Оксаны перехватило дыхание.
Галина Ивановна…
Не надо. Я всё понимаю. Шесть лет я приезжаю и порчу вашу жизнь. Тысячу раз поучала, лезла не в своё. Мне казалось я ведь помогаю! Я же мать… А по сути просто страх. Я боюсь потерять Костю. Боюсь, что он выберет тебя и забудет меня. Как Виктор выбрал меня и забыл свою мать. И от этого страха делала всё, чтобы это случилось быстрее.
Оксана молчала.
И не знала, что сказать.
На фото я плачу, потому что за минуту до этого свекровь сказала: «Ты никогда не станешь своей в этой семье. Ты навсегда чужая». Я тебе такое говорила?
Оксана опустила глаза.
Нет, словами но…
Но дать почувствовать давала.
Да.
Галина Ивановна медленно кивнула.
Прости меня, Оксаночка, девочка моя. Я не хотела. Правда не хотела. Мне казалось, я другая. А страх сделал меня той же.
Они просидели так до утра. Говорили. Молчали. Опять говорили. Галина Ивановна вспоминала про Виктора, которого не стало семь лет назад.
О том, как страшно одному в квартире, когда кажется, что единственный сын забудет, перестанет звонить…
Оксана делилась своей усталостью. Ощущением себя “невидимкой” в собственном доме. Желанием быть хорошей, но всё выходит наоборот.
Под утро, когда за окном начало сереть, Галина Ивановна тихо сказала:
Знаешь, чего я боюсь больше всего? Что Полина когда-нибудь выйдет замуж, а я стану для её семейной жизни такой же тенью, как была для вас. Эта болезнь передаётся с матерью к невестке. Моя свекровь сделала это со мной. Я с тобой. Эту цепь надо разорвать.
Оксана взяла её за руку. Впервые за шесть лет.
Значит, разорвите.
Постараюсь, дочка. Постараюсь.
Пятого января они готовили вместе.
Порежь для салата помельче, сказала Галина Ивановна и тут же остановилась. Ой, прости, я опять…
Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя любит мелкую нарезку. Покажите, как делаете.
Свекровь показала. Потом как солить, перемешивать, чтобы овощи не превратились в кашу. Полина крутилась рядом, таскала кукурузу из банки. Ваня играл в комнате.
Бабушка, спросила малышка, почему раньше ты к нам не приезжала надолго?
Галина Ивановна посмотрела на Оксану. Та тепло улыбнулась:
Бабушка была занята. Теперь будет приезжать чаще. Правда?
Правда, кивнула Галина Ивановна.
Если будете звать.
Обязательно будем!
Вечером Галина Ивановна позвала Оксану к себе.
Садись, дочка.
Оксана села рядом на диван. Свекровь сняла с пальца кольцо с аметистом, покрутила его.
Это перстень моей свекрови. Единственное, что она мне оставила. Тридцать лет носила как напоминание об обиде. О том, что я “чужая”.
Она взяла руку Оксаны и надела кольцо ей на палец.
Теперь он твой. Пусть напоминает о другом. О том, что всё можно изменить. Старые обиды отпустить.
Галина Ивановна…
Мама. Можешь звать меня мамой. Если захочешь.
Оксана хотела что-то сказать, но голос предал. Она просто крепко обняла свекровь впервые за эти долгие шесть лет.
За окном падал крупный пушистый снег, было странное чувство впервые за много лет в такие сказочные рождественские дни. Ёлка мерцала. Из комнаты доносился смех Полины.
И Оксана вдруг поняла: праздники вовсе не были испорчены. Они только начались.
Так бывает: иногда достаточно поскользнуться на ледяной ступеньке, чтобы найти путь к сердцу родного человека. Самые трудные узлы развязывает не сила, а простое, искреннее «прости».
С Новым годом, дорогие читатели! Всем мира и любви!
А вы когда-нибудь находили общий язык с человеком тогда, когда уже не надеялись его найти?
