Испытание семьёй
Мир вокруг странно плыл, как будто Римма заблудилась в собственном сне. И наивная, и счастливая, она шагала по знакомым улицам Харькова, где каштаны растут прямо сквозь тротуары, а машины звучат, как чужой язык. Всё прошлое казалось размытой акварелью: серые дни одиночества, долгие вечера, когда вокруг будто и не было никого кроме самых тихих мыслей всё это вдруг растворилось в тумане. Теперь рядом с ней появился Вадим. Как гость из параллельного сна, он перевернул её внутренний мир, но не громко, а какимто странным, мягким светом.
Вадим отличался от всех, кого когдалибо знала Римма. Не суетливый, не гневливый, неторопливо рассуждал о погоде, пластах асфальта и детских обидах, иногда даже казался ей сказочным зверем, понимающим, когда говорить, а когда помолчать рядом. В нём был какойто чудесный покой; он не требовал, не наставлял, не пытался спорить. И лишь тень одной странности слегка тронула их жизнь: Вадим был на восемь лет моложе. Этот факт казался Римме и вовсе неважным, почти смешным в этом сне ведь возраст мерцает в снах, меняется запросто, как курс гривны.
Но вот соседки, будто бы с портретов в старых газетах, шептались за каждым углом. Их голоса прокатывались по двору, как ветер между девятиэтажек: Ты посмотри, чтоб не случилось чего! У тебя же Верунька красавица, уже пятнадцать, а этот юный мужик рядом не опасно ли? Вздохи и приставания, намёки и опасения, словно мухи над столом и всё это вокруг, утро за утром, вечер за вечером.
Римма закрывала глаза, неслишком сердясь: в каждом сне есть шёпот, который проще не заметить.
Не городите ерунды, отрезала она раз, другой, третий, глядя в лица, что казались нарисованными. Вадим человек порядочный, не тот, кто способен на подлость. Любит меня, не вас же.
В душе у неё осталась уверенность, какой не бывает наяву. Для неё их с Вадимом связь была как сон на двоих мягкий, тёплый, с дымящимся чайником на стекле. Неужели ктото способен это понимать?
Вадим, когда ловил косые взгляды, лишь приподнимал бровь: Меня это не касается. А когда закрывались двери и шелест дневного дворика стихал, он вдруг становился горячим, почти раздражённым:
Ты понимаешь, о чём вообще болтают люди? Будто мы герои хмурой уличной пьесы! Это ведь нелепо выдумывать про нас всякий вздор.
Римма проводила ладонью по его руке и отвечала ровно, будто завораживала этот сон:
Позволь им им скучно, пусть смотрят телик и обсуждают. Всё равно потом извиняться придут.
Им с Вадимом было легче. А вот Верунька Девочка, чьё имя ветром позвало в этот сон, была среди этого карнавала самая растерянная. Раньше весь мир вертелся вокруг голосов на кухне, ночных разговоров и сладкого чая. Новый мужчина, незнакомая тень, будто вклинился в рассказ; отнял часть мамы, и хуже всего высказывал своё мнение о её жизни.
Однажды вечером, когда Вадим невзначай напомнил о взрослом времени, Верунька сорвалась:
Мама, зачем он? Разве мы плохо жили? Всё просто, а теперь команды!
Римма старалась не поддаваться, садилась на диван устало, заглядывала Веруньке в глаза:
Он прав, доченька. По ночам гулять опасно. Посмотри новости кругом тревожно.
Но я с подругами! требовательно крикнула та, почти в слезах.
И что ваши подруги, если что случится? твёрдо продолжала Римма.
После этого Верунька топнула ногой, хлопнула дверью, оставив после себя шлейф пустоты и в этом сне, и в квартире. Римма замерла, чувствуя: как много незаметного теряется между строк разговора. Всё казалось простым пить чай, говорить, строить свою малую счастье. Только Верунька теперь отдалялась. В зеркалах памяти отражались долгие вечера за кухонным столом, смех и фантазии, а теперь все эти разговоры тонули в одиночной комнате за закрытой дверью.
Римма смотрела на вечерний Харьков сквозь окно скользящие фонари, выцветшие дома, и думала: что не так? Мать ведь может мечтать о любви, о ласке. Почему дочь не понимает?
Как растопить лёд? Слов не находилось лишь надежда, что терпение и время помогут. Когдато этот сон растает, и Верунька увидит в Вадиме не врага, а члена семьи и в этом укромном уголке наступит покой.
***
Хмурое утро, в окне маячит измятый переулок, а Римма лежит в между-сонье то ли день, то ли ночь, неясно. Тут же появляется Верунька, растрёпанная, полные злости глаза горят как две фарфоровые бусины:
Он не пускает меня на дачу к Маринке! Мама, разве Вадим решает здесь всё?
Вадим в дверях, серьёзен, как скупой сентябрь. Молчаливо наблюдает, что будет дальше словно ктото нажал «пауза» в странном фильме.
Он прав, отвечает Римма спокойнее, чем чувствует. Маринка головная боль для всех родителей. Разве позволю я?
Я взрослая, мне пятнадцать! кричит Верунька.
Когда сама будешь на свои гривны жить, станешь решать сама. А пока тебе выписываю я пожалуйста, слушайся.
Удивление и злость в лице дочери сплетаются в гротескный морг. Она шепчет, почти не слышно:
Твои правила? Это уже не дом. Пусть он но не я…
Тишина тяжёлой волной давит на комнату, и только хлопок двери сотрясает реальность. Кухонные звуки и разговоры в гостиной для Веруньки становятся далекими, ненастоящими. Наедине с собой слушает домашнюю хронику: поиски себя, еда без вкуса, насвистывание под нос.
Вечер. Злость вдруг сменяется тоской сон, кажется, становится спокойнее. Она идёт в кухню, перекусывает, даже напевает и появляется Римма.
Вижу, настроение хорошее, осторожно замечает мать. Может, извинишься?
Верунька бросает взгляд холодно и чуть насмешливо:
Не за что.
Тогда остаёшься дома, твёрже говорит мать. Мы с Вадимом уходим.
Да хоть до утра мрачно шепчет Верунька, но Римма уже уходит, растворяясь в очередном ритме сна.
В голове Веруньки возникает план: вот уйдёт этот мужчина жизнь станет прежней А пока пусть наслаждаются своим счастьем.
***
В размытых коридорах офиса Римма вдруг слышит: телефон дрожит как птичье сердце. Голос не Вадимом, женский, посторонний, холодноделовой:
Скорая из седьмой городской. Ваш мужчина у нас. Приезжайте.
Всё теряет цвет. Бессмысленный бег по лестницам, взгляд коллег, будто плёнки на старом проекторе. Больница встречает затхлым коридором. В палате Вадим разбитое лицо, синяки, кровь на губе. Всё это неправдоподобно в этом сне.
Кто? За что? спрашивает Римма.
Не знаю Кричал про Веруньку, шепчет Вадим.
В голове Риммы всплывает подозрение: Егор, бывший, который всё время был как лишняя тень. Не уходи, просит Вадим, не рискуй сама. Позвони брату, пусть с тобой.
Она слушает его, как будто слушает эхо собственного голоса. Мир снова становится зыбким от волнения.
***
В квартире Егора, запах перегара и давние детские игрушки, и сам бывший, как персонаж из забытой книги злой, пьяный, кричащий.
Ты что, думала, этого щенка в дом пустить и ничего? Про детство дочери вспомнить, а?
Ты бросил нас, когда ей и двух не было, холодно отвечает Римма.
Я её заберу! Он к ней лезет, орёт Егор.
Не выдумывай. Никогда не оставались одни, парирует Римма.
Она не врёт! Я заберу её ты увидишь.
А у тебя денег хватит? Она через неделю обратно придёт.
Сама просила с собой! Говорит, боится!
Мир дрожит, как взгляд Егора и в этом признании Римма впервые чувствует: ситуация необратимо ушла изпод контроля.
Ты не про дочь думаешь, а про своё устало кивает она. Если бы думал чтото бы доказал делом, а не криком.
Посмотрим, кто кого бросает он и исчезает в облаке недосказанности.
***
Вадим выходит из больницы в промозглый день легкие впервые за столько дней наполняются воздухом, пахнущим дождём и сваркой. На остановке Харьковской весны Римма кутается в пальто и ловит его взгляд: в нём снова не боль, а жизнь, возвращающаяся сквозь боль.
Всё хорошо, говорит он, ты тут ни при чём.
Вадим никому не жалуется, не пишет заявлений, словно весь этот конфликт был лишь эпизодом плохого спектакля.
Если бы мне сказали я бы так же защищал дочку, бормочет он примиряюще.
Через несколько дней в их квартиру приходит Верунька робкая, с сеткой яблок и груш, лицо почти не видно изза косынки и смущения.
Я всё придумала выдыхает девочка, хотела просто, чтобы стало, как раньше, чтоб ушёл. Думала, папа просто поговорит. А он избил
Вадим протягивает руку, не осуждая, как будто вспомнил невидимую пружину сна:
Главное ты смогла признаться. Это важно.
Верунька срывается на слёзы: ей теперь хочется только одного чтобы для мамы вернулось счастье.
Я уйду к папе на время, тихо говорит она Римме вечером, когда Вадим засыпает. Пусть у вас всё сложится, а я попробую понять, сможем ли мы быть семьёй.
Римма гладит её по голове, пряча слёзы и страх, не узнанный во сне:
Ты храбрая. Я горжусь тобой.
Верунька улыбается сквозь слёзы:
Если тебе с ним хорошо значит, мне спокойно.
В той ночи, в той странной тишине их сон словно очистился: исчезли преграды, а тишина стала тёплой, как кружка чая в окне высокого этажа. Раны затянулись, пространство квартиры стало вдруг просторным, и всё тревожное растворилось гдето между неоном фонаря и скрипом старого подъезда оставаясь лишь сном, где счастье наступает дольше, но всё равно наступает.
