Кот сидел на подоконнике и глядел вниз, во двор, где голуби делили хлебную корку. А я смотрел на кота. Семь лет мы прожили вместе, если не считать жену Тамару и дочку Настю. Но кот Барсик был именно моим. С самого первого дня, когда трехмесячный шерстяной комок вцепился мне в свитер и уснул в локтевом сгибе.
Тамара варила борщ, и по кухне плыл запах лаврового листа. Настя, ей двенадцать лет, сидела за столом, водила пальцем по экрану телефона. Обычный субботний вечер, каких было сотня до этого и будет еще столько же. Но я заметил, что дочка поглядывает на мать как-то выжидающе. И мать, помешивая борщ, кивает ей незаметно, будто сговорились заранее.
– Пап, – начала Настя тем голосом, каким просят новый телефон или разрешение на ночевку у подруги.
Я отодвинул газету.
– Ну?
– Там у Лены кошка родила. И одного котенка никто не берет. Он хромает немного, передняя лапка кривая. Его хотят… ну…
Она не договорила, но и так было понятно. Я посмотрел на Тамару. Та усиленно мешала борщ, хотя мешать там было уже нечего.
– Нет, – сказал я. Не зло, не резко. Просто сказал.
– Но почему?
– Потому что у нас есть Барсик. Ему семь лет, он привык быть один. Притащите второго, начнутся драки, метки, шерсти еще больше. Я против.
Настя посмотрела на мать. Тамара выключила огонь под кастрюлей и села рядом со мной.
– Сёмочка, котенку три месяца. Лапка неправильно срослась. Если не заберут, Лена отвезет в приют, а оттуда таких не берут.
Я понимал. Но кивать не стал.
– Я против, – повторил я и поднял газету.
***
Прошла неделя. Настя больше не просила, но за ужином передавала мне хлеб молча. А Тамара перестала спрашивать, как день на работе. Я чувствовал это, как чувствуют сквозняк: вроде окна закрыты, а тянет.
В пятницу Настя пришла из школы с красными глазами. Рюкзак бросила у двери, ушла в свою комнату. Тамара зашла к дочке, минут через десять вышла.
– Что? – спросил я.
– Лена сказала, котенка завтра утром отвезут. Нашелся приют на окраине Киева, но Настя видела фотографии оттуда. Клетки маленькие, штук двести кошек, запах…
Тамара не давила. Она просто рассказала и ушла мыть посуду.
Я остался один в коридоре. Из комнаты Насти не доносилось ни звука, что было хуже плача.
Утром я встал раньше всех. Так рано я поднимался только на рыбалку, а сезон еще не начался. На кухне горела лампа над плитой, за окном серело. Я натянул куртку, взял ключи от машины и вышел.
Адрес Лены я нашел в телефоне Насти накануне, пока дочка спала. Записал на клочке бумаги, сунул в карман куртки.
У подъезда Лены я припарковался и набрал номер.
– Алло? – голос заспанный, недовольный.
– Это я, отец Насти. Котенок еще у вас?
Пауза.
– Да… Да, еще. В одиннадцать приедут из приюта.
– Не надо. Я заберу. Сейчас поднимусь.
Я повесил трубку и посидел минуту в машине.
Лена открыла в халате, молча протянула коробку из-под обуви. Внутри на старом полотенце сидел котенок. Серый, полосатый, тощий. Передняя лапка торчала чуть в сторону, будто собранная второпях. Глаза желтые, испуганные.
– Он тихий, – сказала Лена. – Почти не мяукает. Ест всё. К лотку приучен.
Я кивнул, взял коробку и понес к машине.
Я вернулся домой, когда все еще спали. Поставил коробку на пол в прихожей, снял куртку. Котенок внутри не издавал ни звука. Я заглянул: зверек забился в угол и смотрел на меня снизу вверх, не мигая.
– Ну и что мне с тобой делать? – тихо сказал я.
Котенок поднял кривую лапку, словно хотел достать меня за палец, но не дотянулся. Я вздохнул. Пошел на кухню, налил в блюдце молока. Потом вспомнил, что маленьким нельзя молоко, вылил, достал из холодильника вареную курицу, мелко порезал.
Когда я вернулся в прихожую с блюдцем, Барсик уже сидел рядом с коробкой. Смотрел внутрь. Хвост не дергался, спина не выгибалась.
Котенок выбрался из коробки, прихрамывая, дошел до блюдца и начал есть. Барсик фыркнул и ушел на свое кресло. Ни драки, ни шипения.
Настя нашла котенка первой. Я услышал из спальни сдавленный вскрик, потом быстрые шаги, и дочка влетела к нам с котенком на руках.
– Мама! Мама, откуда?!
Тамара села на кровати, спросонья щурясь. Посмотрела на котенка, потом на меня. Я лежал, закинув руки за голову, и старательно разглядывал потолок.
– Пап? – Настя повернулась ко мне. Голос дрожал. – Это ты?
– Орать будете, верну обратно, – буркнул я, не отрывая глаз от потолка.
Настя села на край кровати и заплакала. Не так, как в школе плачут от обиды, а по-другому, когда не можешь объяснить. Котенок в ее руках замер, прижавшись к свитеру.
Тамара ничего не сказала. Положила ладонь мне на руку и сжала. Быстро, коротко. Потом встала и пошла на кухню ставить чайник.
Котенка назвали Кузя. Настя хотела Графом, но я сказал: какой граф, он из коробки, будет Кузя. И Кузя прижился, как будто всегда тут жил. Барсик первую неделю обходил его стороной, на вторую начал терпеть, а к концу месяца они спали на одном кресле. Барсик рыжий, важный, а Кузя серый, с торчащей лапкой, уткнувшийся ему в бок.
Я смотрел на них вечерами и молчал. Тамара однажды спросила:
– Ты ведь был против. Что изменилось?
Я помолчал, почесал Кузю за ухом. Тот заурчал и прикрыл глаза.
– Настя плакала. А я через стенку всё слышал. И подумал: я вот чиню всё вокруг, а тут починить нечего, просто взять и привезти. Проще некуда. А я упирался из-за чего? Из-за шерсти?
Тамара улыбнулась и ничего не добавила.
Через полгода Кузя вырос, лапка была кривой, но он носился по квартире как угорелый, сшибая тапки и запрыгивая на шкаф. Барсик только провожал его взглядом.
А я иногда ловил себя на том, что вечером на диване у меня на коленях лежит Барсик, на плече спит Кузя, по телевизору идет футбол, и я не слышу счета, потому что боюсь шевельнуться.
И это, пожалуй, было лучше любого счета.
Вот какой урок я вынес: иногда ломать свою упертость полезнее, чем чинить всё вокруг.
