А салфетки куда положила? Я же говорила, пусть будут с серебряными снежинками, они к новой скатерти больше к лицу, Марина Александровна стояла у кухонного стола с ножом, ловко нарезая лимон тончайшими кружками, будто рисуя на прозрачной ткани.
Обычно в этот час муж, Павел, уже расположился бы перед телевизором, щёлкал пультом в поисках голубого огонька или давнего советского фильма. Но сегодня его не было дома. Марина привычно разговаривала сама с собой в затишье уютной кухни, а до полуночи оставалось каких-то три часа. В духовке томилась фаршированная утка с антоновкой по бабушкиному рецепту фирменное блюдо Пахомовых, украшавшее каждый их праздник уже много лет. Вся квартира сверкала скатывала ковер, мыла окна, натирала полы до блеска. Ёлка мерцала, почти как в детстве. В душе у Марины жило то едва слышное, почти позабытое трепетное ожидание вдруг случится чудо, о котором мечтают и в пятьдесят, и в восемь.
Взглянула на часы Павла всё нет. Сказал, что забежит в офис: якобы забыл для неё подарок, и исчез. Марина улыбнулась: ну конечно, опять что-то придумал. У них же в этом году серебряная свадьба двадцать пять лет с тех пор, как обменялись кольцами под сводами московского Загса. Новый год планировали встретить вдвоём, без детей, без гостей тихо и романтично, словно в молодости.
За дверью щёлкнул замок. Марина убрала волосы под гребень, стянула кухонный фартук, поправила бархатное платье и шагнула в прихожую.
Паша, где же тебя носит? Утка…
Она осеклась. Павел стоял не один. На пороге, стряхивая снег с длинной каракулевой шубки, переминалась молодая женщина румяная, яркая, рыжая, как апельсин, с густым макияжем на губах и лукавым блеском в глазах. В руках пластиковый пакет с мандаринами, а Павел виновато и натужно улыбался, сжимая бутылку советского шампанского «Советское».
Мариночка, принимай гостей! слишком шумно для их старого коридора объявил Павел. Познакомься, это Дарья Владимировна, наш новый главный бухгалтер.
Марина почувствовала, как внутренности замерзли. Она медленно переводила взгляд с мужа на молодую женщину и обратно.
Добрый вечер, вымолвила наконец. Мы… вы, кажется, не договаривались?
Дарья, ничуть не смутившись, протянула холодную руку в кружевной перчатке.
Очень приятно! Только представляете себе: целая драма! Павел Николаевич буквально спас меня! От души благодарна!
Павел суетливо сбрасывал ботинки, не глядя жене в глаза.
Маша, понимаешь, начал он спешно, заехал я за подарком, а Даша та сидит, глаза на мокром месте. Всё труба прорвала, квартиру залило, света нет, холодище, а мастер только после праздников. Ни родни, ни знакомых. Праздник на улице сам подумай, не человеческое дело. Я ей и говорю поехали к нам, у Марины пир на весь мир, человек душевный, не прогонит.
Марина слушала этот невнятный поток слов потерянная, холодная, чужая. Двадцать пять лет. Серебряная свадьба. Вечер, свечи, которые она берегла для них двоих… и вот сюрприз в каракулевой шубе.
Ну, проходите раз уж пришли, отрывисто сказала она. Чужой голос, чужое лицо.
Дарья впорхнула в квартиру и тотчас наполнила её приторным запахом дорогого парфюма всё затмила: и утку, и тёплый аромат сосны.
Ну у вас и уютно! очередной раз смеялась гостья, оглядывая зал. Такой, знаете, дух советской эпохи. Прям как экспонат у бабушки был почти такой же буфет.
Марина побелела. Итальянский буфет из дуба она выбирала год, копили на него с Павлом… но втолковывать что-то молодой леди ей не хотелось.
Паш, помоги гостье раздеться, бросила через плечо и ушла на кухню. В глубине души дрожали руки.
Спустя минуту Павел забежал следом, лицо потное, взгляд упрямый.
Маш, ну ты чего? Я понимаю праздник, но человеку действительно негде ночевать… Новый год всё же! Пусть поест-посидит, дальше вызову такси, ну если что, на диване заночует…
На диване? Марина затряслась, сжимая половник в побелевших пальцах. Ты хоть подумал, кого и зачем привёл? Мы хотели быть вдвоём. А ты тащишь домой, кого попало, кто с порога насмехается над домом!
Она не со зла, честно слово… Молодая, спонтанная. Да не порть мне репутацию, Маша, пожалуйста. Завтра всем коллективом обсуждать будут мол, Павел Николаевич выгнал сотрудницу в холод… Мне рядом с ней работать потом.
Марина едва сдержалась. За эти годы любила, берегла его, не жалела себя. А сейчас перед ней как будто другой человек тщеславный московский павлин.
Пусть, отчеканила она. Но если ещё хоть слово про мой дом…
Не скажет, не скажет! Я прослежу! Павел клюнул губами её щёку, но она отстранилась.
Иди, «развлекай». Я посуду расставлю для третьего.
Ужин начался в ледяном напряжении. Марина безмолвно носила блюда, а Дарья оказалась уже не в шубе, а в вызывающем платье с открытыми плечами, сияла как подиумная модель. На губах румяна, в руках бокал крутит.
Павлик, а давай шампанское откроем? В старый год на счастье, а то сил нет как пить хочется, мурлыкнула Дарья, глядя исподлобья.
У нас принято откупоривать под бой курантов, отчеканила Марина, ставя «Селёдку под шубой» с оглушительным стуком. А пока попробуйте морс клюквенный, свой.
Дарья склонила губу.
Морс? Это мило… Но сладкоежка из меня так себе по фигуре берегу. Брют есть? Полусладкое для неопытных.
Павел забегал по кухне:
У меня коньяк есть, Дашенька, может быть?
Ну, если только капельку. Только у вас тут весьма зябко. Или отопление экономите?
Марина бросила вилку. Перед ней за столом сидели двое: муж их двадцати пяти лет и чужая. Павел шутил, подкладывал москвичке чёрную икру, травил знакомые с советских времён анекдоты, над которыми она взвизгивала фальшивым смехом.
Марина Александровна, а вы не работаете, да? как бы между делом, отхлебнув из фужера, спросила гостья.
Работаю, ровно ответила Марина. Я главный технолог на фабрике «Красный Октябрь».
Правда? Не похоже… Вы такая домашняя. Как будто всю жизнь щи варите, мужа ждёте. Павел Николаевич нахваливал ваши золотые руки, правда, говорил, по душам с вами не поговоришь, быт заел, зато торты ваши волшебные.
Повисла пауза. За окном гудели петарды, в зале тикали часы. Павел, покраснев, закашлялся и чуть не захлебнулся коньяком.
Я такого не говорил! прохрипел, бьясь кулаком в грудь. Дашенька, что ты несёшь?..
Марина медленно отложила столовый прибор. Все чувства обида, раздражение, горечь стеганули в душу разом. Вот так, значит, не о чем поговорить, быт заел.
Продолжайте, Дарья Владимировна. Что он ещё рассказывал? Очень интересно.
Гостья занервничала, пыталась отговориться, но лишь наломала дров.
Да что вы! Мужчины все такие. Им драйва давай! Вот на корпоративе Паша плясал весь отдел в ладоши. Говорит: дома не станцуешь, жена устает, ноги болят…
Марина молча взглянула на свои ноги, подбитые усталостью за кухонными хлопотами. Да, болят от того, что три дня готовила, чтобы радовать мужа.
Павел потупился, понимая: катастрофа неотвратима.
Давайте тост! отчаянно выкрикнул он. За человеческое счастье!
Стоп, медленно подняла руку Марина. А с трубами-то у вас что за беда, Дарья Владимировна?
С трубами? занервничала та. Да… прорыв, водопад кипятка. Ужас! Я испугалась и сразу Павлу Николаевичу звоню, ведь настоящий мужчина…
Странно, подхватила Марина, на улице минус пятнадцать, а у вас ни следа сырости. Только салоном красоты пахнет и желанием увести чужого мужа.
Да как вы смеете! вскинула Дарья. Павел!
Павел мельком глянул на Марину, промямлил:
Ну, может, Даша успела переодеться…
Замолчи! прошептала Марина ледяным голосом. Встала из-за стола. Двадцать пять лет терпения. Я прощала взгляды «налево», твои корпоративы и задержки. Думала, семья значит для тебя что-то. А я кухарка, не женщина, с которой можно поговорить.
Подошла к окну, дёрнула шторы. За стеклом трещал мороз, иногда сверкали петарды.
Всё, концерт окончен. Дарья Владимировна, собирайте вещи и уходите.
Гостья вспыхнула, но встреча со взглядом хозяйки лишила её слов.
Павел! всплеснула Дарья. Ты дашь выгнать меня в мороз?
Павел, доселе дремлющий под градусом, стукнул кулаком по столу:
Марина! Перестань! Это и мой дом! Я привёл гостя! Она останется мы как люди отпразднуем!
Как кто? спросила Марина. Заканчивай.
Как мегеры! выкрикнул он сдуру.
Марина кивнула. Подошла к шкафу, вынула большую сумку, с которой обычна ездила по магазинам, вывернула содержимое на пол подарки детям.
Твой дом? Прекрасно. Только эта квартира родительская. Здесь ты прописан благодаря моему отцу. Завтра пойду в паспортный и в суд на развод и выписку. А сейчас прочь оба.
Что…? Павел осунулся, будто мигом протрезвел. Маш, ну перестань, куда мне идти?
К «драйву» своему и корпоративам. У Дарьи Владимировны новая жизнь, помоги ей. А мне здесь одной лучше, чем с предателем.
Прости, дурак я… чуть не плакал Павел. Она уйдёт, а я останусь… ради деток, ради семьи…
Марина смотрела на него как на чужого. Ещё недавно так рьяно защищал гостью, а теперь лишь бы не остаться в одиночестве.
Нет, Павел. Всё, конец. У тебя пять минут.
Дарья, не желая скандала, оделась молча.
Дура ненормальная, фыркнула напоследок. Павел, сама разберусь с такси, не хочу приключений.
Хлопнула дверь. Павел остался с пустой сумкой в руках.
Машенька… пробормотал он, уже притихший. Всё ушла. Простим друг друга, а?
Марина подошла к духовке, вытащила утку, наклонилась над жирно-блестящим блюдом. Вкус яблок и корицы вдруг вызвал тошноту.
Простим? Ты привёл чужую женщину на наш праздник. Оскорбил меня за глаза, позволил третировать меня в моём доме. Павел, уходи пока цел.
Он услышал грозу в её голосе. Побрёл к шкафу, швыряя в сумку свитер, рубашку, узелки.
Пожалеешь, Марина! бросил на пороге. Никому больше не будешь нужна!
Себе нужна, ровно ответила она. Захлопнула дверь. Щёлкнула замок. Два оборота.
Воцарилась глубокая, чудесная тишина. Марина облокотилась о дверь и села на пол, прислушиваясь к новому ощущению. Слёз не было. Лёгкость, освобождение будто старую рухлядь вынесли и стало много воздуха.
На кухне стол был накрыт на троих, словно в театре. Салат, бутерброды с икрой, фаршированная утка, сверкающие рюмки.
Марина подняла тарелку Дарьи с отпечатком помады и швырнула в мусорное ведро. Фарфор разбился в такт сердцу.
Следом тарелка Павла. Дзынь.
Она убрала третий столовый прибор. Оставила для себя любимую сервировочную тарелку с золотой каймой. Наполнила фужер ледяным шампанским.
По телевизору пошла новогодняя речь президента. Вот-вот пробьют куранты, завершится год, полный боли и обновления.
С Новым годом, Мариночка, сказала она своему отражению в окне.
Отрезала самую аппетитную ножку утки, наложила оливье лучший за все годы.
Телефон тихо пискнул. Чадо Саша: «Мама! С наступающим! Вас с папой ждём через неделю, обнимем внуками!»
Марина улыбнулась. Жизнь-то осталась. Работа, дети, дом, друзья. А то, что смылось значит, сгнило.
Сделала глоток шампанского. Пузырьки разметали тоску. Впервые за четверть века она не бегала с тарелками и не следила за чужими бокалами просто жила для себя.
За стеной соседи открывали игристое, запускали хлопушки. Москва праздновала. И она праздновала своё одиночество и свободу.
Часа через два уложила все, что не съесть одной, в контейнеры завтра всех угощать: Валя-вахтёр и дворник Миша заслужили праздник.
А утку доест сама. Она правда заслужила.
Перед сном смыла макияж в зеркале смотрела усталая, но уверенная женщина с красивыми глазами. Ни намёка на бытовуху.
Драйва захотелось, Пашка?.. Ну что-нибудь, теперь у тебя работы на годы: дели квартиру, объясняйся с детьми.
Легла посреди широкой кровати, заняла всю впервые за долгое время. Простыни пахли лавандой и чистотой.
Утром её разбудил солнечный луч. И первая мысль была не завтрак для мужа, а кофе с пирожным в любимой кофейне за рубль триста.
Что дальше известно будет завтра. А сегодня старт новой жизни: ни одной лишней тени за плечом.
И никто больше не назовёт её дом музеем, а саму скучной женщиной.
