Сиделка для вдовца
Много лет прошло с того времени, как меня взяли заботиться о Раисе Петровне Сверчковой женщине, которую после инсульта сковала постель. Целый месяц я, Зинаида Павловна, переворачивала ее каждые два часа, меняла простыни, наблюдала за капельницами. Дом их стоял на окраине старой Ярославской дороги за забором сирень, на крыльце всегда лежал пёс Мухтар.
Три дня назад Раисы Петровны не стало. Мирно во сне. Врачи подписали заключение: повторный инсульт, всё как положено, никто не виноват.
Никто, кроме сиделки. По крайней мере, так считала дочь покойной.
Я машинально потерла бледный шрам от ожога на запястье он напоминал о моём самом первом месте в районной поликлинике Ленинграда, пятнадцать лет назад. Тогда я была молода, горячая, ничего не боялась. Сейчас мне под сорок, за плечами развод, сын растет у бывшего мужа. И вот-вот со свету меня сживут.
Ты ещё и здесь появилась?
Кристина подошла как призрак. Волосы собраны так туго, что кожа на висках потянулась, глаза красные бессонные ночи сделали её старше. Ей всего двадцать пять, а выглядела лет на тридцать.
Я хотела попрощаться, ответила я спокойно.
Попрощаться? Она зашептала, будто боялась быть услышанной. Я знаю, что ты натворила. Все скоро узнают.
Кристина направилась к гробу, зацепив меня злым взглядом, где стоял её отец Павел Сергеевич, с каменным лицом, правая рука в кармане пиджака.
Я не стала ничего предпринимать, не пыталась оправдаться. Всё равно кто-то будет виноват, и этот кто-то я.
Пост Кристины появился на третий день.
Мама ушла из жизни при странных обстоятельствах. Медсестра, которую мы наняли ухаживать за ней, возможно, ускорила её кончину. Полиция не желает разбираться. Но я добьюсь правды.
Три тысячи перепостов. Комментарии в основном сочувственные, но были и такие «найти эту тварь».
Я читала это в маршрутке, возвращаясь домой после полученного «временного» отстранения от работы в поликлинике в который раз.
Зинаида Павловна, вы же понимаете, главный врач не смотрел мне в глаза. Вокруг этой истории шум, пациенты беспокоятся, сотрудники нервничают. Ну… пока всё не уляжется.
Временно. Я понимала навсегда.
В моей «стае» после развода всё умещалось на двадцати восьми метрах скромной однокомнатной квартиры на третьем этаже сталинки без лифта. Холодная кухня, совмещенный санузел, ни шоколада, ни кофе. Выжить можно, жить вряд ли.
Я поставила чайник и тут зазвонил телефон.
Зинаида Павловна? Это Павел Сергеевич Сверчков.
Я чуть не выронила из рук кружку. Голос глухой, с хрипотцой. За месяц, пока я работала у них, он почти не заговаривал со мной, но слова его в памяти остались.
Я слушаю.
Мне нужна ваша помощь. Вещи Раисы… У меня не поднимается рука. Кристина тем более. А вы знаете, где всё лежит.
Я задумалась, затем спросила:
Ваша дочь обвиняет меня в смерти вашей жены. Вы в курсе?
Молчание. Тяжёлое, как свинец.
Знаю…
И всё равно звоните?
Всё равно.
Я должна была бы отказаться. Так сделала бы любая разумная женщина. Но голос его звучал не как просьба почти молитва.
Завтра в два, сказала я.
Дом Сверчковых был под Ярославлем двухэтажный, просторный и теперь пустой. Прежде здесь всегда были суета, запах лекарств, телек работал у кровати Раисы, над входом висела подкова на счастье. А теперь мёртвая тишина, как пыль.
Дверь открыл Павел Сергеевич сам. Около пятидесяти лет, с проседью на висках, широкоплечий. Сутулость за месяц после смерти жены. Правая рука в кармане там что-то металлическое, ключ?
Спасибо, что пришли.
Не за что. Я делаю это не ради вас.
Он вопросительно поднял бровь.
А ради кого?
«Ради себя, подумала я. Чтобы понять, что происходит, почему вы молчите, почему не оправдываете меня ведь знаете, я не виновата».
Вслух же:
Ради порядка. Где ключи от комнаты?
Комната Раисы пахла ландышем сладковатый, обволакивающий запах. Парфюм. След от неё въелся в обои.
Я разобрала шкафы, сложила вещи в коробки, бумаги переложила в стопки. Павел не входил, бродил внизу: из угла в угол, шагами, которые отдавались эхом по деревянному полу.
На тумбочке возле кровати стояла фотокарточка. Взяла и оцепенела. Молодой Павел, лет двадцать пять, рядом с ним женщина. Светловолосая, улыбчивая. Это не Раиса.
Я перевернула фото. Остатки надписи: «Паша и Лара. 1992».
Странно. Зачем Раиса держала эту фотографию рядом со своим ложем?
Я убрала снимок в сумку и продолжила. Под кроватью нащупала что-то деревянное.
Шкатулка. Без замка. Открыла.
Внутри конверты, много, аккуратными рядами. Женский, круглый почерк. Все вскрыты и заклеены.
Взяла верхний. Адресат: Павел Сергеевич Сверчков. Отправитель: Л. В. Мельникова, г. Нижний Новгород.
Последняя дата ноябрь 2004. Месяц назад.
Проверяю самый старый 1984-го года. Двадцать лет писем. Кто-то писал Павлу двадцать лет, а Раиса перехватывала…
И хранила. Не сжигала, не выкидывала.
Я поднесла конверт к носу тот же ландыш. Она трогала, читала, перечитывала.
Я положила коробку на кровать и села. Руки дрожали. Всё менялось.
Павел Сергеевич…
Он сидел на кухне, не тронув чай.
Закончили?
Нет. Я положила перед ним конверт. Кто такая Лариса Мельникова?
Лицо его окаменело. Рука в кармане сжалась.
Где вы это взяли?
Ящик под кроватью. Все вскрыты и заклеены назад. Все вашей женой.
Он долго молчал, а затем подошёл к окну, отвернувшись.
Вы знали?
Только три дня назад. После похорон. Случайно нашёл ящик.
И молчите?
А что сказать? Двадцать лет жена крала мою почту письма от женщины, которую я любил до неё. Хранила… как трофеи? Или чтобы мучить себя? Теперь рассказать об этом дочери, которая обожает мать?
Я встала.
Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Меня уволили. Мою репутацию стремятся растоптать. А вы молчите боитесь правды?
Он подошёл ближе, взгляд усталый, тёмный.
Я не знаю, как жить с этим, Зинаида Павловна. Двадцать лет Лара писала мне, а я думал забыла, вышла замуж. А ведь нет…
Он замолчал.
Я подняла конверт.
Адрес Нижний Новгород. Я поеду.
Зачем?
Кто-то должен узнать правду. Хоть кто-то.
Лариса Мельникова жила на первом этаже старой пятиэтажки в Нижнем Новгороде. Окна с геранью и кот Василий на подоконнике. Я позвонила, не зная что говорить.
Открыла женщина моего возраста, светловолосая, с морщинками у глаз.
Лариса Владимировна?
Да. А вы?..
Я протянула конверт.
Нашла ваши письма. Всё до одного. Вскрытые, прочитанные и спрятанные.
Лариса посмотрела на письмо, затем на меня.
Заходите.
На маленькой кухне, как у меня, мы выпили остывший чай.
Двадцать лет я писала ему, начала Лариса. Ежемесячно. Иногда чаще. Ни ответа. Я думала он меня возненавидел… за то, что я отпустила его.
Отпустили?
Она сжала чашку.
Мы три года были вместе с института. Он хотел жениться, а я испугалась. Всё казалось впереди, куда спешить? Я сказал: подождём. Павел ждал, а через полгода встретил её Раису. Красивая, уверенная… Я проиграла. Я уехала к тёте в Нижний, думала забуду. Не получилось. Через пять лет стала писать. Не чтобы вернуть, просто чтобы он знал, что я есть.
И он ни разу не ответил?
Ни разу, горько усмехнулась Лариса. Теперь понимаю, почему.
Я достала снимок.
Это лежало у неё на тумбочке.
Лара взяла фото. Кулаки дрожали.
Она это хранила? У себя?
Да.
Молчание.
Знаете, сказала Лара, всю жизнь я её ненавидела. А сейчас… сейчас мне её жалко.
Двадцать пять лет жить с человеком и каждый день бояться, что он вспомнит другую. Прятать письма… Это же ад.
Я встала.
Спасибо за откровенность.
Стойте! Зачем вам это? Вы же не родственница.
Я задумалась.
Меня обвиняют в ее смерти. Дочь Павла. Она уверена я хотела занять место её матери.
Хотите доказать, что не виноваты?
Я хочу узнать правду. Остальное мелочи.
Я позвонила Павлу из электрички сказала, что возвращаюсь. Он ждал меня на крыльце; солнце заходило, тени от берёз ложились длинными лоскутами.
Вы были правы, сказала я. Она писала двадцать лет. Не вышла замуж, ждала.
Он молчал.
В сейфе у вас что-то есть, сказала я. Всё время держали ключ в руке.
Пойдёмте.
Сейф стоял в кабинете старый, советский. Павел открыл его и подал мне конверт. Почерк был другой резкий и неровный. Почерк Раисы.
Она написала за два дня до смерти.
Я прочитала:
«Павел. Если читаешь это значит, меня уже нет, и нашёл ящик. Я знала, что так будет. Но остановиться не могла.
Я стала перехватывать её письма с 1984-го. Через пять лет после свадьбы. Ты изменился… Я испугалась что потеряла тебя. Первый её конверт… Я поняла, что она не отпустила.
Я хотела показать тебе. Но боялась, что выберешь её. Потому прятала. И так двадцать лет. Каждый день. Я крала твою почту, читала чужую любовь, ненавидела себя. Остановиться не смогла.
Я любила тебя так, что разрушила вокруг всё. Возможность выбора твою, её надежду, мою душу.
Прости меня, если можешь. Я не достойна прощения, но всё равно прошу».
Раиса.
Я опустила письмо.
Кристина знает?
Нет.
Она должна узнать. Вы ведь понимаете?
Павел отвёл взгляд.
Она боготворила мать. Это её уничтожит.
Она и так сломлена. Потеряла мать и боится потерять отца. Потому ищет виновного.
Потому обвиняет меня, тихо сказал Павел. Ей нужен враг.
Если расскажете возможно, она вас возненавидит. Но потом поймёт. Если умолчите не простит никогда.
Павел обернулся. Глаза влажные.
Я не умею с ней говорить. После болезни Раисы мы стали чужими.
Учитесь. Сегодня.
Через час Кристина приехала. Я смотрела в окно, как она выходит из машины, хватается за резинку, застывает на крыльце. Встретились взглядами с отцом.
Они говорили долго. Кристина кричала, потом плакала. Потом замолчала.
Когда дверь отворилась, Кристина держала письмо матери. Всё лицо распухшее от слёз, но глаза уже не озлобленные.
Я удалила пост, сказала она мне. И написала, что ошиблась. Простите.
Я кивнула.
Я понимаю. Горе делает нас жестокими.
Не горе… Страх, сказала она. Боялась остаться одна. Сначала мама ушла, потом папа… А вы были рядом с ней в последние дни. Я ревновала.
Я ничего не хотела у вас отнять.
Знаю…
Она неуверенно протянула руку я пожала.
Мама была несчастна, да? Всю жизнь?
Я вспомнила письмо. Двадцать лет страха и ревности, любви, ставшей клеткой.
Она любила вашего отца. По-своему. Не правильно. Но по-настоящему.
Кристина кивнула, села на ступеньки и тихо заплакала.
Я села рядом. Не обнимала просто была рядом.
Прошло две недели.
Меня позвали обратно Кристина лично позвонила главврачу. Репутация хрупкая вещь, но иногда чинится.
Павел позвонил вечером, как в первый раз.
Зинаида Павловна. Спасибо вам.
За что?
За правду. За то, что не дали мне спрятаться.
Пауза.
Я уезжаю в Нижний. К Ларисе. Не знаю, что сказать, и примет ли она… Но попробовать должен. Двадцать лет молчал.
Я улыбнулась он не видел, но, наверно, понял.
Удачи, Павел Сергеевич.
Павел. Просто Павел.
Через месяц я увидела их на рынке. Павел нёс сумки, Лариса выбирала помидоры. Будничная сцена, но в их жестах лёгкость, синхронность счастья.
Павел махнул мне рукой правой, не держа её больше в кармане.
Я кивнула в ответ и пошла дальше.
Вечером раскрыла окно май пах сиренью и бензином с шоссе. Обычный запах, живой.
Я подумала о Раисе, ее ландыше, сундуке писем, любви-якоре. О Ларисе, двадцать лет ждавшей без ответа. О Павле, двадцать лет прожившем в собственной клетке… Теперь он выбрал.
Я перестала думать просто сидела у окна, слушала город и ждала, сама не зная чего.
Зазвонил телефон.
Зинаида Павловна? Это Павел. Просто Павел. У нас ужин, Лариса пирог печёт. Присоединяйтесь?
Я посмотрела на свою комнату двадцать восемь метров тишины. Потом на открытое окно.
Буду через час.
Я взяла ключи и вышла.
Дверь захлопнулась тихо. Над городом догорал закат медовый, ласковый. И я знала завтра будет спокойно.
