Без права на слабость
7 февраля 2023
«Приезжай, умоляю. Я в больнице».
Я стоял в прихожей, одной рукой до сих пор держал дверь квартиры нараспашку, как обычно это бывает при срочном звонке. Я даже не вспомнил о куртке сразу натянул её, как было, прямо на домашний свитер, не думая о том, что выгляжу смешно. Все мысли поглотило короткое сообщение мои глаза натыкались на экране телефона на слова Кати и не желали отпускать этот текст.
Я не помню, когда переобулся и как добрался до остановки. Всё помню будто в тумане: зимний пенящийся воздух, тусклые фонари на улице Гоголя, валящий, вязкий снег, который прилипает к ботинкам. Автобус, идущий в сторону Первомайской больницы, вдруг показался медленным, как никогда. Город родной, казавшийся знакомым до последней трещинки в асфальте, на тот момент был будто чужим. Каждая минута тянулась так медленно, что хотелось выть.
Дорога была долгой, красные огни светофоров будто нарочно останавливались передо мной раз за разом, а телефон в руках упорно молчал. Я отчаянно строил догадки: что могло случиться настолько серьёзного, чтобы Катя оказалась в больнице? Насколько плохо всё? Почему не пишет подробности? Безмолвие съедало.
Палата Кати оказалась на втором этаже. Я вошёл осторожно, почти бесшумно. Катя лежала на узкой койке, уставив взгляд в потолок такого отсутствующего её я не встречал, пожалуй, никогда. Обычно весёлая, с аккуратно уложенной короткой стрижкой, сегодняшний вид Кати был совсем иным: волосы растрёпаны, глаза с запекшейся краснотой под веками, лицо белое, как простыня. Я сразу понял послеслово хуже, чем казалось.
Я сел, даже не присев, а как-то осторожно присел ближе к изножью кровати, и тихо, будто боясь, что резкий звук может ранить, спросил:
Катюша, что с тобой?
Катя повернула ко мне голову, в глазах стоял такой холод и такая бессилие, что я едва сдержал дрожь. Она теперь казалась хрупкой, как тонкое стекло, которое вот-вот может лопнуть.
Он ушёл еле слышно выдохнула она и вцепилась пальцами в край больничной простыни.
Кто? Саша? я сам не заметил, как схватил её за руку. Мне казалось, надо хватать, цепляться, иначе подруга исчезнет, растает вместе с этим холодным зимним светом.
Катя молча кивнула. Из глаз выбежала одна-единственная слеза, мокрой дорожкой скользнула по щеке. Мне вдруг стало так больно за неё, что хотелось что-нибудь разбить или выть волком.
Я молчал, а Катя тяжело сглотнула:
Просто собрал вещи. Сказал, не может больше.
Пауза. Тяжёлое дыхание. Каждый звук в палате становился отчётливым тикали электронные часы, кто-то катил каталку в коридоре, но всё это было далеко. Здесь были мы и это бессилие.
А причина? Он хоть объяснил? спросил я, пытаясь быть деликатным. Но мне нужно было понять, хотя бы так.
Катя чуть улыбнулась как-то бессмысленно и очень горько:
Говорит, устал. Дети, ночи без сна, непрерывный шум, заботы Он обещал всё терпеть, а теперь уходит. Мы и по врачам ходили, и таблетки пьём, и анализы уже как на заводе сдаём Двенадцать лет жизни! она почти закричала, Восемь попыток! Это ничего не значит?
Я сжал ей ладонь сильнее. Слов не было. Я думал, только бы не расплакаться. Но Катя удивительно быстро собрала себя в кучку я впервые увидел это выражение на её лице: ничего, кроме усталости и ясности.
* * *
Катя и Саша познакомились в Харькове, у общих друзей дома на новосёлье. Был апрель, за окнами уже вовсю шумела весна, промозглая украинская грязища отступала под натиском маленьких жёлтых цветков на газонах.
Саша был из тех, кого в компании всегда слушали: веселый, интеллигентный, вечно с каким-нибудь анекдотом. А Катя умница, но держалась в тени. Помню, как она рассказывала, что за вечер они подружились мгновенно, спорили о фильмах, о кухне и даже поспорили о стоимости коммуналки в Харькове! Потом прогулка вдоль Сумской, первые случайные звонки, десятки встреч, совместные выходные. Через три месяца Катя переехала к нему. Всё складывалось просто до невозможности.
Свадьба выдалась камерной, без роскоши: зато было много своих людей, общее веселье, домашняя еда и даже старый советский магнитофон с популярными тогда украинскими песнями.
Первую годовщину Катя описывала так, что у меня мурашки бежали по коже: весенний дождь за стеклом, чай с черникой и длинный разговор о будущем на балконе. Саша тогда сказал: «Я хочу большую семью. Детей. Наш дом». Катя шутила: «Рассчитаем зарплаты на шестерых потянем, если в гривнах!» Они смеялись, строили планы, верили, что у них всё впереди.
Первые два года жили, как молодожёны: работа, отпуск у моря, планы на завтра, бюджет всё, как у всех. Потом решили, что готовы к новому этапу.
И тогда начались проблемы. Сначала нехотя, потом всё серьёзнее неврачи, бесконечные анализы, сложные схемы, очереди, даже поездки в Киев. Одна попытка нервное ожидание, и новый провал. Катя держалась, стараясь сохранять привычное выражение лица. Саша поддерживал, как мог ездил с ней, покупал пряники, по вечерам смеялся на кухне, чтоб развеселить.
Но время шло, и становилось только сложнее. Годы складывались в усталость, а вот результатов всё не было. Врачи сказали «бесплодие». Для Катиной семьи всё это стало отдельной темой тревоги родители сначала жили надеждами, потом научились просто не спрашивать.
Они выбрали ЭКО. Первая попытка провал. Вторая надежда, потом разочарование. С каждый циклом всё больше усталости, страха, ожидания и немых упрёков: «Может, дальше не надо?» Катя заводила календарь, следила за каждым показателем, Саша становился тише.
Настал момент, когда казалось на исходе всё. Катя однажды вышла из ванной, опустилась на скамеечку в коридоре, и просто прошептала: «Больше не могу» Саша обнял, и они долго сидели так, молча, понимая, что устали оба.
Но попытались ещё раз. И вот, на восьмой попытке случилось чудо две полоски, потом подтверждение на УЗИ, потом шок: двойня. Я помню Катин звонок она даже не могла сказать толком, только глотала слёзы и смеялась в трубку.
Всё изменилось неожиданно быстро.
* * *
Саша ушёл зимой, просто вечером пришёл домой чуть позже, чем обычно. Катя укладывала детей: в комнате пахло кремом, ночник рисовал звёзды на потолке, мальчик уже спал в кроватке, а девочку Катя прижимала к себе. Она ждала, что Саша поздоровается, спросит, как день.
А он просто постоял в дверях, смотря сквозь всех, а потом заговорил тихо, как чужой:
Катя, я ухожу.
Она будто не услышала. Мир остановился, даже ребёнок затих на руках.
Что? Я не понимаю Слова никак не формировались.
Саша повторил: устал, не справляется, больше не может. Шёлковый голос без эмоций и сожаления. Катя поставила дочку в кроватку, повернулась к мужу и долго смотрела не было в ней тогда ни слёз, ни гнева. Она спрашивала почти шёпотом: «А дети?»
Ты справишься, сказал он так спокойно, будто обсуждал поход в продуктовый. Я решу вопросы с квартирой, буду перечислять деньги вам на карту. Мне надо уйти.
Всё на этом. Дверь захлопнулась, и в квартире повисла жуткая, давящая пустота. На чайнике кипел чай, по радио играла украинская попсовая баллада, а Катя сидела на полу у кроватки и впервые за много лет позволила себе плакать без стыда, без удержу, тихо, чтобы дети не проснулись.
* * *
Больничная палата стала катиной зоной тишины. Снег за окном, опустевший коридор, белая тюль всё вокруг было чужим и немым. Я сидел рядом, слушал тишину и думал: как же так? Ведь эти двое столько всего пережили! Как можно уйти вот так после всего, ради чего годами шли?
Я не понимаю, повторяла Катя, обхватив колени. Как можно просто уйти после всех этих лет? Что такого произошло?
Я молчал, ведь и сам не знал ответа. Только держал её ладонь и думал если что, мы справимся. Верить всё же легче, когда рядом кто-то свой.
* * *
Через три дня зашла его мать. Сухая, строгая, принесла в сумке яблок и апельсинов, поставила без особой теплоты. Состояние Кати оценила с порога: посидела на краешке стула, смотрела на неё отстранённо.
Это было всё равно бы случилось, начала она свою речь. Саша всегда был независимым человеком. Дети, шум, вечная усталость не его это. Он не бросает вас на улице квартира останется, алименты будут.
Катя вдохнула глубоко, но спорить не стала. Всё было сказано холодно, без угроз, но ясно: от судьбы хотели только отчуждать, а не сочувствовать.
Лучше не вороши прошлое, добавила та. Не звони ему. Всё решится быстро и мирно ради детей.
Я видел, как у Кати побелели губы, но она молчала, лишь упрямо сжимала кулаки.
* * *
Когда мать Саши ушла, Катя позвала меня снова. Она уже не плакала только очень ровный, почти ледяной голос.
Я не позволю им запугать меня. Квартира хорошо, алименты тоже. А дети мои. Я не отступлю. Я столько всего вынесла, сказала она тихо. Ради них всё выдержу.
Я кивнул, чувствуя, что любой шум будет лишним. Просто сжимаю её плечо и думаю: как же она сильная. Жизнь, особенно в нашем Харькове, редко бывает мягкой. Но такие люди, как Катя, не ломаются. Я не сомневаюсь: она справится и в этот раз.
Сегодня я учился у подруги настоящей стойкости: иногда неимоверная усталость, горечь и пустота это не повод опускать руки. Если за спиной твои дети у тебя нет права на слабость. Даже когда кажется, что дальше невозможно, находишь в себе то, что позволяет жить и действовать дальше.
