Пустая скамейка
Сергей Петрович поставил термос на колени и, привычно, достал пачку салфеток вдруг крышка всё-таки не держит? Хотя за годы испытана, но привычки преобладают. Он занял своё обычное место на дальнем краю скамейки у входа в московскую школу здесь родителям не мешают сумки, а взгляды чужие не задерживаются. В одном кармане куртки лежал пакетик с хлебными крошками для голубей, в другом сложенная бумажка с расписанием внучки Кати: когда у неё продлёнка, когда уроки музыки. Он всё давно запомнил наизусть, но бумажка оставалась для спокойствия.
Сосед по скамейке, Николай Андреевич, был, как всегда, на месте. Он тихонько щёлкал семечки в маленьком пакете, не проглатывал просто пересыпал из ладони в ладонь, будто считал. Когда Сергей Петрович присел, Николай Андреевич кивнул и чуть подвинулся, освобождая пространство. Громких приветствий не было нарушать привычный порядок школьного двора не хотелось.
У ребят сегодня контрольная по математике, Николай Андреевич смотрит в окна второго этажа.
А у нас по чтению, отвечает Сергей Петрович, сам удивившись, как невольно говорит у нас.
Он ценил, что Николай Андреевич не смеётся над этим.
Знакомство их было без особых событий: просто совпали по времени, потом стали узнавать друг друга по курткам, по походке, по жестам. Николай Андреевич появлялся за десять минут до звонка, садился на свою половину скамейки и первым делом бросал взгляд на ворота закрыты ли? Сергей Петрович поначалу стоял в сторонке, затем как-то устал и присел рядом. Так это место стало общим.
В школьном дворе ничего не менялось от дня к дню, и именно это давало ощущение надёжности. Вахтёр выходил на улицу покурить и возвращался, не глядя по сторонам. Учительница начальных классов прошмыгивала мимо с планшетом, кому-то говорила по телефону: «Да, да, после занятий». Родители обсуждали секции, спорили о домашнем задании, дети махали руками из окон во время перемены. Сергей Петрович ловил себя на мысли, что ждёт не только Катю, но и всё это повторяющееся движение жизни.
Как-то Николай Андреевич принёс второй пластмассовый стаканчик, поставил рядом с термосом.
Себе не наливаю, сказал он, будто оправдываясь. Давление.
А мне можно, с улыбкой ответил Сергей Петрович, налил немного в стаканчик. Хотите понюхать аромат?
Николай Андреевич улыбнулся уголком губ:
Понюхать это можно.
С тех пор ритуал стал постоянным: Сергей Петрович наливал чай, Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы не пролить. Иногда делили между собой печенье, иногда тишину. Сергей Петрович заметил, что рядом с Николаем Андреевичем молчание не тяготит, оно, как пауза перед продолжением разговора.
О внуках говорили осторожно, словно о погоде. Николай Андреевич делился: его внучок Витя терпеть не может физкультуру, постоянно ищет повод остаться в классе. Сергей Петрович смеялся: а его Катя наоборот бегает без устали до крика учительницы «Не носись!» Со временем разговоры стали откровеннее. Николай Андреевич признался, что после смерти жены долго не выходил из дома и только школа вытянула, потому что надо. Сергей Петрович не ответил сразу, но вечером за мытьём посуды подумал, что, наверное, тоже готов рассказать о себе.
Он жил на окраине Москвы в двухкомнатной квартире с дочерью Ирой и Катей. Дочь весь день в бухгалтерии, вечером говорит коротко, устало. Катя шумная, но это шум жизни, не раздражающий. Сергей Петрович старался не мешать, быть полезным. Иногда ему казалось, что он как лишний стул в тесной кухне: незаметно, но пространство занимает.
На скамейке впервые почувствовал, что его ждут не как функцию, а по-настоящему. Николай Андреевич интересовался: «Как давление?» или «Врачу сходили?» и задавал вопросы не для приличия. Сергей Петрович отвечал и неожиданно для себя был абсолютно честен.
Однажды Николай Андреевич принёс маленький пакет корма для птиц.
Голуби уже привыкли. Вон, идут ближе.
Сергей Петрович рассыпал корм на асфальте, голуби тут же кинулись к нему. Их ступни шуршали по песку, и Сергей Петрович почувствовал внезапное облегчение от простихого жеста, который делает окружающий мир чуть лучше.
Постепенно эти встречи стали частью его дня. Не пока внучка учится, не пока есть время, а как ритуал, который нельзя просто вычеркнуть. Теперь выходил из дома заранее, чтобы занять место и увидеть, как Николай Андреевич снимает перчатки, смотрит на окна, присаживается всё это было важно.
И вот в понедельник, когда Сергей Петрович, как обычно, пришёл к школе, скамейка оказалась пустой. Он остановился, почувствовал, будто ошибся местом. Ночью прошёл дождь, деревянные доски были мокрыми, на одном из них жёлтый клёновый лист. Сергей Петрович вынул носовой платок, вытер край, аккуратно сел. Поставил термос рядом, пакет с крошками на колени. Вахтёр в проульке сидел у окна, уткнувшись в телефон.
«Наверное, опоздал», подумал он; иногда Николай Андреевич задерживался например, если в аптеке очередь. Налил себе чай, сделал глоток и стал ждать. Но когда прозвенел звонок, Николай Андреевич не появился.
На следующий день та же сцена. Скамейка пустая. Теперь он даже не вытирал её сел на сухую газету, которую захватил из дома. Присматривался к каждому мужчине в тёмной куртке всё не тот.
На третий день пришла злость. Не на Николая Андреевича, а на эту неопределённость, на отсутствие объяснений. Поймал себя на мысли: Ну и ладно, значит, не нужны были наши посиделки. Но тут же стало стыдно за внутреннее требование. Не вправе он требовать, но всё равно ждёт.
Помнил, что у Николая Андреевича был старенький кнопочный телефон; Сергей Петрович однажды записал его номер в блокнот, когда обсуждали, как лучше вызвать такси на сектор для Вити. Дома набрал. Пошли гудки, потом короткий сигнал затем тишина. Попробовал ещё раз результат тот же.
На четвёртый день подошёл к вахтёру:
Извините, Николай Андреевич, дедушка Вити Вы не видели его?
Тот посмотрел на него устало:
Тут дедушек полно, буркнул он. Не запоминаю.
Он высокий, с усами
Не знаю, отмахнулся, уткнулся в телефон.
Сергей Петрович попробовал спросить женщину, которая обычно ругается на учителей возле ворот:
Николай Андреевич?
Мне своего бы забрать, недовольно отрезает она.
Подошёл к молодой маме с коляской, которая иногда ему улыбалась.
Простите, вы знаете Витю? Из третьего Б?
Витю тихий мальчик? Что случилось?
Его дедушка пропал.
Может, болеет. Сейчас все болеют
Сергей Петрович сел на скамейку, тревога застряла в горле. Он старался убедить себя: чужое дело. Но каждый раз, смотря на пустую скамейку, чувствовал себя предателем просто сидит и делает вид, будто ничего не произошло.
Дома заговорил об этом с дочерью за ужином.
Пап, разве мало ли причин? говорит Ира, не поднимая глаз. Может, к родным уехал
Да он бы сказал.
Ты же не знаешь, говорит она. Не накручивай себя, давление береги!
Катя слушала, рисуя в тетрадке.
Дед Коля? Он смешной. Он мне сказал как-то, что я читаю быстрее, чем он мысли успевает.
Сергей Петрович улыбнулся, но внутри стала боль.
Вот видишь, сказала Катя. Просто наверно, занят.
Он кивнул, но ночью не спал, прислушивался, как Ира что-то говорит по телефону в соседней комнате. Хотелось снова позвонить, но боялся услышать чужой голос.
Утром заметил Витю тот выши из школы последним, рюкзак велик, рядом строгая, невысокая женщина мать, наверное.
Он дождался, пока они пройдут немного, подошёл.
Извините, вы мама Вити?
Да. Вы кто?
Я ждал с вашим отцом детей на скамейке. Я Сергей Петрович. Он не приходит больше, я переживаю.
Женщина задумалась, посмотрела внимательно.
Папа в больнице инсульт. Не страшно ну, сами понимаете. Лежит на Лесной, телефон забрали, чтобы не потерял.
Сергей Петрович почувствовал, как подкашиваются ноги, ухватился за ремень сумки.
Спасибо, что сказали. А к нему навещать можно?
Пока нет. Там строгий режим. Но ему приятно, что вы интересуетесь.
Она взяла Витю за руку, ушла. Сергей Петрович остался у ворот: стало легче от объяснения, но появилось новое беспокойство объяснение-то тяжёлое.
Дома рассказал Ире. Та нахмурилась:
Папа ты туда не полезешь, сказала настороженно. Ты ведь у нас в охране работать не хочешь? Кто он тебе вообще?
Ира говорила не сердито, а тревожно. Боялась, что отец, как всегда, возьмёт чужую заботу и потеряет равновесие.
Никто. А всё равно
На следующий день отправился в поликлинику там, где иногда сдавал анализы. Знал, что есть соцработник. Запах хлорки, люди в бахилах, папки с документами, кто-то скандалит с регистратурой. Взял талон, дождался своей очереди.
Женщина за столом слушала внимательно, но лицо у неё усталое.
Вы родственник?
Нет.
Тогда никакой информации о пациенте дать не могу, сказала строго. Персональные данные.
Я ведь не диагноз прошу Просто записку передать. Его никто не навещает, мы с ним каждый день были рядом
Могу принять записку но только через родственников или отделение, если разрешат. Без согласия семьи никак.
Покинул медкабинет, сел на лавку, почувствовал себя неловко старик, лезет в чужие дела. Хотелось уйти домой и больше не приходить к школе.
Но вдруг вспомнил, как Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы не пролилось, как молча пододвигал корм для голубей. Маленькие жесты, делающие день легче. Значит, теперь очередь сделать хотя бы что-то для Николая Андреевича.
На следующий день подошёл к Витиной маме попросил номер её телефона. Она поначалу отказала, потом видя упрямство, продиктовала.
Только не устраивайте самодеятельность, добавила и ушла.
Звонит вечером:
Это Сергей Петрович. Хотел бы передать вашему папе пару слов. Может, получится?
Папе тяжело говорить, но слышит. Я завтра поеду, что передать?
Сергей Петрович посмотрел на записанные заранее фразы вдруг они показались неуместными.
Скажите, что скамейка на месте, тихо попросил. Я жду. Чай принесу, когда можно будет.
Обязательно передам.
Долго сидел на кухне после этого разговора, Ира мыла посуду, молча слушала, потом сказала:
Пап, если очень хочешь, я поеду с тобой, когда разрешат.
Он кивнул. Было важно не то, что она поедет, а что сказала с тобой.
Прошла неделя, Витина мама снова подошла.
Он улыбнулся, когда я сказала про скамейку. Рукой так махнул, будто зовёт. Врач говорит, реабилитация будет долгой, потом заберём к себе. Одного нельзя.
Сергей Петрович почувствовал, как в груди сжалось: ежедневных встреч больше не будет. Стало пусто, будто сняли пальто с вешалки.
Можно письмо передать ему?
Давайте но коротко, долго ему тяжело.
Вечером Сергей Петрович взял чистый лист, написал крупно: «Николай Андреевич, я тут. Спасибо за чай и семечки. Жду, когда сможете выйти. Сергей Петрович». После сделал приписку: «Витя молодец». Не стал ничего исправлять, сложил, подписал фамилию с квитанции, которую однажды видел.
Утром отдал письмо Витиной маме у школы. Держал конверт в руках так, словно внутри что-то хрупкое.
Когда прозвенел звонок, Катя выбежала во двор и обняла за талию, стала рассказывать новости. Он слушал, но краем глаза следил за скамейкой пустая, но уже не ранит. Там осталось что-то важное, даже если его сейчас нет.
Перед уходом рассыпал крошки для голубей. Птицы слетелись мгновенно будто расписание у них своё. Посмотрел и вдруг осознал: приходит сюда не только ждать, но и быть среди людей.
Дедушка, о чём задумался? спросила Катя.
Да так ответил он, взял внучку за руку. Завтра снова придём.
Произнёс не как обещание кому-то, а как решение для себя. От этого шаги домой стали твёрже.
