Пустая скамейка
Сергей Петрович поставил свой старый термос на колени и привычно проверил крышку вдруг протекает? Всё было в порядке, но как не проверить ещё раз. Он устроился на дальнем краю скамейки около входа в школу, подальше от толпы родителей, чтобы никто не задевал его сумками. В одном кармане лежал маленький пакетик с крошками для голубей, а в другом сложенный пополам листок с расписанием внучки Лизы: когда у неё продлёнка, когда музыкалка. Всё давно помнил наизусть, но держать бумажку было спокойнее.
Рядом, как всегда, уже сидел Николай Андреевич. Он медленно щёлкал семечки, не глядя, и пересыпал их в ладонь, словно что-то считал по-своему. Семечки он почти не ел, просто перебирал. Когда Сергей Петрович подошёл, Николай Андреевич кивнул и чуть подвинулся, освобождая место. Они не здоровались громко, будто боялись нарушить школьную атмосферу.
Сегодня у них, вроде, контрольная по математике, тихо сказал Николай Андреевич, глядя в сторону второго этажа.
У нас сегодня чтение, подхватил Сергей Петрович, сам удивившись слову «у нас».
Ему нравилось, что Николай Андреевич просто кивает, без улыбки, без дурацких шуток. Это делало их разговор особенно уютным.
Познакомились они без лишних церемоний: сперва просто совпадали, потом стали узнавать друг друга по походке, по куртке, по тому, как кто сидит. Николай Андреевич всегда приходил заранее, минут за десять до звонка, садился на ту же скамейку и первым делом смотрел на ворота, будто охранял порядок. Сергей Петрович сперва мялся чуть поодаль, а потом однажды устал и сел рядом. С тех пор место стало общим.
Во дворе всё было по-старому, и в этом было что-то надёжное. Дежурный охранник поспевал то курить, то возвращался, словно расхождение в рутине. Учительница начальных классов, быстренько пробегающая с папкой, мельком бросала кому-то в телефон «да, после уроков». Родители спорили о кружках и домашке, дети высыпали на перемену к окнам, махали кому-то снизу. Сергей Петрович ловил себя на мысли, что ждёт не только внучку, но и этот уютный повторяющийся суетный шум.
Как-то Николай Андреевич принёс второй стаканчик и поставил рядом с термосом Сергея Петровича.
Я себе не наливаю, тихо сказал он, немного оправдываясь. Давление шалит.
А мне можно, ответил Сергей Петрович и, подумав, налил пару глотков. Хотите хоть понюхать?
Понюхать можно, Николай Андреевич чуть улыбнулся краешком губ.
Вот с тех пор у них появился небольшой ритуал: Сергей Петрович наливал чай, Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы не пролить, а потом возвращал пустой. Иногда делили печенье, иногда молчали. Молчание рядом с Николаем Андреевичем не было тяжёлым; оно скорее напоминало паузу в разговоре, когда собеседник вот-вот опять скажет что-то простое и добродушное.
О внуках говорили осторожно, не хвастаясь. Николай Андреевич делился, что его Витя терпеть не может физру и всячески собирает предлоги остаться в классе. Сергей Петрович смеялся: его Лиза наоборот носится, учительница просит «потише». Постепенно разговоры становились шире. Николай Андреевич признался, что после смерти жены едва нашёл в себе силы снова выходить из дома: «Школа вытянула надо». Сергей Петрович не ответил сразу, но вечером, когда мыл посуду, вдруг понял, что хочет рассказать.
Он жил с дочерью и внучкой в двухкомнатной квартире на окраине Москвы. Дочь работала бухгалтером, приходила уставшая, отвечала коротко. Лиза была шумной, но её шум был добрый, детский. Сергей Петрович аккуратно старался быть полезным и не мешать: иногда думал, что его присутствие как третий стул на кухне: вроде бы лишний, не мешает, но всё равно портит компактность.
На скамейке он впервые почувствовал, что его ждут не только «для пользы». Николай Андреевич спрашивал: «Как у тебя с давлением?» или «К врачу не ходил?» и это было не из вежливости, а всерьёз. Сергей Петрович отвечал честно, хотя сам удивлялся, как просто это стало.
Как-то Николай Андреевич принёс маленький пакет корма для птиц.
Голуби уже меня знают, усмехнулся. Вот, смотрите, сразу идут.
Сергей Петрович взял пакетик, насыпал горсть на асфальт. Голуби действительно как будто ждали сигнала сразу окружили крошки, шурша лапами по мокрому песку. Сергей Петрович почувствовал облегчение: вот простое дело, от которого кому-то становится чуть лучше.
Он стал считать эти встречи своими. Не «пока Лиза учится», не «пока дела нет» а как важную часть дня. Даже перестал приходить впритык: стал выходить пораньше, занимал место, ждал, как Николай Андреевич подойдёт, снимет перчатки, посмотрит на окна.
Но в тот понедельник он пришёл привычно и увидел пустую скамейку. Остановился, как будто ошибся адресом. Мокрая после дождя, с одним жёлтым липовым листком на доске. Сергей Петрович достал носовой платок, вытер уголок, сел. Поставил термос рядышком, пакет с крошками на колени. Охранник сидел в своей будке, смотрел в телефон, никак не реагировал.
«Наверное, опоздал», подумал Сергей Петрович. Николай Андреевич иногда задерживался, если в аптеке очередь. Налил себе чай, сделал глоток, стал ждать. Но когда прозвенел звонок, Николай Андреевич всё равно не пришёл.
На следующий день скамейка снова была пустой. Сергей Петрович уже перестал её вытирать: сел на сухое место, подложил газету. Высматривал каждую фигуру пожилого мужчины в тёмной куртке. Но никто не подходил.
На третий день появилось раздражение. Не на Николая Андреевича, а на неизвестность. Даже подумал: «Ну и ладно, значит, не нужно мне». А потом стало стыдно никто же не обязан, почему так обидно?
У Николая Андреевича был старенький кнопочный телефон. Сергей Петрович помнил, как тот нередко долго ищет номер, щурится. Однажды, когда обсуждали, как вызвать такси для внука на соревнования, Сергей Петрович записал номер в блокнот. Дома открыл его, набрал. Гудки, потом короткий сигнал, затем тишина. Ещё раз всё то же.
На четвёртый день Сергей Петрович решился подойти к охраннику.
Простите, вы не видели Николая Андреевича? Ну, дедушку Вити… Он всегда тут сидел.
Охранник посмотрел так, будто нужно дать пароль.
Тут дедушек много, я не помню по именам, ответил и снова уткнулся в свой телефон.
Сергей Петрович попробовал спросить у женщины, которая часто ждала у ворот, шумно ругала учителей за домашку.
Не знаете, где Николай Андреевич?
Я никого не знаю, отрезала она коротко. Мне бы свою забрать.
Потом подошёл к молодой маме с коляской, что иногда улыбалась.
Вы Витю знаете? Из третьего «Б»?
Витю?.. Ну, видела, кажется, тихий мальчик. А что?
Дедушка его перестал приходить
Мама развела руками:
Может, заболел. Сейчас все болеют.
Сергей Петрович вернулся на скамейку, тревога застряла в горле. Все логично ну не случилось ведь ничего с ним напрямую, и всё равно внутри казалось, что он предал что-то важное. Просто сидит, будто ничего не случилось.
Дома, пока дочь нарезала салат, рассказал ей:
Пап, ну кто же знает, буркнула она, не поднимая глаз. Может, уехал куда.
Но он бы сообщил, настаивал Сергей Петрович.
Ты же не знаешь, вздохнула она. Не переживай. Береги давление.
Лиза сидела за столом с тетрадкой.
Деда Коля? переспросила она. Он прикольный, однажды сказал, что я читаю быстрее, чем он думает!
Сергей Петрович улыбнулся и улыбка стала сразу болезненной.
Может, дела у него сказала Лиза. Не стоит волноваться.
Сергей Петрович кивнул, но ночью долго не мог уснуть хотелось снова набрать номер, но боялся услышать чужой голос.
На следующий день у школы он заметил Витю парень вышел последним, с огромным рюкзаком и рядом шла невысокая, строгая женщина с короткой стрижкой. Сергей Петрович понял мама.
Не стал подходить сразу: дал им пройти, потом догнал.
Извините, вы мама Вити? Простите, я друг вашего папы. Я Сергей Петрович мы вместе ждали детей. Он вдруг перестал приходить, я волнуюсь
Женщина посмотрела внимательно:
Он в больнице, инсульт, сказала она. Сейчас лежит на Лесной, телефон забрали. Ничего страшного, как сказать… Реабилитируют, но навещать нельзя.
Сергей Петрович почувствовал, как слабеют ноги ухватился за ремень сумки.
А куда именно лег в какую палату?
В городской, на Лесной. Но туда просто так не пустят, сами понимаете
Понимаю, кивнул он, хотя не понимал, как это не пустить, если человек там один.
Спасибо, что интересуетесь, уже мягче сказала она. Ему приятно будет узнать, что его помнят.
Ушла с Витей к остановке, а Сергей Петрович остался у ворот. Вроде стало легче исчезновение объяснилось, но сразу появилась новая тревога: объяснение не просто так.
Дома рассказал дочери та нахмурилась.
Пап, тебе туда не лезть, сказала она. Не хватало ещё, чтобы тебя к охране записали. Да и кто он тебе вообще?
Он понял, что в её голосе было не раздражение, а страх что папа снова найдёт себе заботу и потеряет равновесие.
Никто тихо ответил он. Но всё равно.
На следующий день пошёл в поликлинику в родном районе. Знал, что там бывает соцработник видел объявление. Коридоры пахли хлоркой, повсюду бахилы, очереди, папки. Сергей Петрович взял талон, уселся ждать.
Соцработница выслушала его, почти не перебивая, но на лице была явная усталость.
Вы родственник? спросила.
Нет, честно ответил он.
Тогда я не смогу дать никаких сведений. Персональные данные.
Я не прошу диагноз. Я бы хотя бы записку оставил ему. Он один там А мы ведь
Понимаю, сказала женщина чуть мягче. Можете передать записку через родственников или отделение, если вас пустят. Но без их согласия нельзя.
Сергей Петрович вышел в коридор, сел на лавку. Стало неловко, будто попросил ненужного. Хотелось уйти домой, закрыться дома, не ходить больше к школе.
Но вдруг вспомнил как Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы не пролилось. Как молча пододвигал корм, если Сергей Петрович забывал свой. И понял, что сейчас его очередь сделать хоть что-то.
У школы снова увидел маму Вити, попросил её номер. Она сначала не хотела, потом, увидев его настойчивость, продиктовала:
Только без самодеятельности, предупредила. Там строгий режим.
Сергей Петрович вечером набрал:
Это Сергей Петрович. Я просто хотел бы передать Николаю Андреевичу пару слов если можно.
Он сейчас плохо говорит, ответила женщина. Но слышит. Я завтра поеду, что сказать?
Сергей Петрович посмотрел на свой блокнот, где заранее написал пару фраз, но они показались не такими уж важными.
Скажите, что скамейка на месте, сказал он тихо. Что я жду. И чай принесу, когда можно будет.
Хорошо. Я передам.
После разговора долго сидел на кухне. Дочь мыла посуду, делала вид, что не слушает. Потом, ставя тарелки в сушилку, сказала:
Пап, если хочешь, я с тобой съезжу, когда разрешат.
Сергей Петрович кивнул. Главное что она сказала «с тобой», а не «зачем тебе».
Через неделю Витина мама подошла сама к Сергею Петровичу у школы.
Он улыбнулся, когда я сказала про скамейку, сказала она. И рукой так, будто машет. Врач сказал реабилитация надолго. Потом, наверное, заберём домой. Одного оставлять нельзя.
Сергей Петрович почувствовал пронизывающую пустоту понял, что их встречи, скорее всего, уже не вернутся. Но это было чем-то ценным, даже если всё ушло.
Можно я ему письмо напишу? тихо спросил Сергей Петрович.
Можно. Только не длинное, ответила женщина. Ему тяжело долго слушать.
Вечером он достал чистый лист, написал крупно: «Дорогой Николай Андреевич! Я здесь. Спасибо за чай и за семечки. Жду, когда сможете выйти. Сергей Петрович». В конце добавил: «Витя молодец». Прочитал ничего не стал исправлять. Сложил в конверт, подписал фамилию, которую видел на квитанции за квартиру.
На следующий день принёс конверт к школе, отдал маме Вити. Держал аккуратно, осторожно, словно конверт был хрупким.
Когда прозвенел звонок, Лиза выбежала во двор, обняла дедушку и стала болтать про уроки. Сергей Петрович слушал, одновременно взгляд цеплялся за пустую скамейку. Теперь эта пустота не злила, а просто была место, где осталось что-то важное, пусть и невидимое.
Перед уходом Сергей Петрович достал пакет с крошками и высыпал на асфальт. Голуби подлетели, словно точно знали время. Посмотрел на них и вдруг понял: можно приходить сюда не только ради ожидания, но и чтобы не закрываться.
Дед, ты чего задумался? спросила Лиза.
Ничего, ответил, улыбнулся и крепко взял её за руку. Пойдём. Завтра тоже придём.
И сказал это не обещая кому-то другому, а себе. Шаги сразу стали легче.
