Скатерть белая, жизнь серая
Щи получились отменные. Лена это знала наверняка: попробовала их три раза, пока варила, и каждый раз довольно улыбалась. Капуста молодая с Комаровского рынка, мясо на косточке томилось больше двух часов, лаврушка вовремя, чеснок под занавес, как и велит рецепт из книжки. На столе лежала белоснежная скатерть та самая лен, что берегла от всего на свете и даже от кота Гриши. Свечи горели, как положено в больших фильмах про любовь. Пятнадцать лет, всё-таки дата.
За окном в центре Санкт-Петербурга темнело быстро, сырой октябрь давил старым тротуаром, запах листвы перемешивался с бензином, и на душе становилось как-то петербургски бытово. Лена поправила вилку, поправила уголок скатерти без всякой нужды и остановилась в центре кухни, ловя ускользающий тик часов над Бирюсой.
Виктор явился, как по расписанию, в половине девятого. Замок поскрипывал, шуршал пакет, хлопнул выключатель всё как всегда.
И чего у тебя тут? спросил он бодро, не сняв куртки, с красным носом от позднеосеннего ветра.
Заходи, мой руки, садись давай уже. Лена постаралась улыбнуться не меньше, чем в рекламе о майонезе. Вот щи, курочка, да салатик для верности.
Виктор сбросил куртку прямо на угол стула, огляделся и фыркнул:
А свечи-то на кой?
Как это на кой, Витя? У нас годовщина!
Он промолчал, посмотрел на раковину с тем лицом, будто там заседает Госдума, сполоснул руки для порядка и плюхнулся на стул. Лена подала горячие щи, домашнюю сметану, жирную как у бабушки в деревне под Лугой, положила сверху по ложке так Виктор любил.
Виктор понюхал, зачерпнул, чмокнул ложкой по губе и задумался:
Кисловато.
Лена села напротив:
Да? Мне хорошо показалось.
Мама по-другому варит щи. Они у нее ну, наваристее, что ли. Там вкус, вот настоящий
Лена взяла свою ложку:
Ешь пока горячие, а то остынут.
Я ж ем, Виктор покрутил тарелку. А зачем ты белую скатерть вытащила? Сейчас же фиаско будет всё в пятнах.
Не буду я ляпать!
Ну-ну, посмотрим. Витя хмыкнул. Мама, между прочим, только темную стелет, бордовую и практично, и чинно.
Лена посмотрела на свечи. Огонёк на фитиле трепыхался, как её терпение.
Вить, спокойно сказала она, у нас сегодня пятнадцать лет.
Как не знать-то.
Ты даже не поздравил.
Он поднял глаза, удивлённо и чуть обиженно:
И что? Поздравить тебя? Новый год, что ли? Мы ж вместе живём
Не знаю. Просто пятнадцать лет оно вроде как
Пятнадцать лет это просто пятнадцать лет, отрезал он и потянулся за курицей. Курица где?
Лена молча встала, унесла щи, принесла курицу: румяную, в травах, как полагается.
Пересохла, резюмировал мастер по сравнению с мамой, отрезая четкий кусок.
Я только что достала из духовки.
Значит, передержала. Вот у мамы сочная, она фольгой укрывает. Ты бы поучилась.
Лена подложила себе кусочек, жевала без особого энтузиазма. За окном по двору полоснула светом Газелька.
Ты сегодня у мамы был? спросила она.
Был, после работы. А что?
Просто интересно.
Виктор снова уставился на скатерть:
Вот, говорю, зря стелила белую, Лена. У мамы всегда всё как надо: и посуда, и скатёрть, и хлеб толсто не режет. А ты (кивнул на хлеб) ну как могла, так и нарезала.
Лена положила вилку рядом с тарелкой не хлопнула, аккуратно, как настоящая петербурженка.
В груди что-то сжалось, разжалось, как кармашек для монет.
Виктор, ты слышишь, что ты сейчас несёшь?
Он обиженно посмотрел, как будто она съела его последнее пирожное.
А что? Я говорю, что у мамы вкуснее. Это даже не критика.
Ты домой вошел, ничего не сказал. Сразу в критику ужин не тот, скатерть не та, хлеб толстый, курица сухая. Три часа я сегодня у плиты стояла, Витя.
Ну стояла, и что? Я аплодировать должен? Твоя же обязанность.
Лена секунду молчала:
Обязанность?
Ну да. Ты дома готовишь. А я работаю, деньги приношу. Всё по справедливости.
И пятнадцать лет, это тоже… обязанность?
Лена, ну что ты хочешь? Чтобы я тут стихи декламировал? усмехнулся Витя. Мама всегда говорит: романтика ни к чему, по хозяйству знай порядок да толк.
Свеча мигнула. Вроде и не сквозняк.
Лена убрала свою тарелку, подошла к окну посмотреть на мокрый двор, где берёза лысела быстрее всех и окна горели чужими жизнями. Потом повернулась:
Виктор, собери вещи.
Он опешил:
А?
Собери вещи и уйди, пожалуйста.
Он смотрел, как сова на багет. Потом дернул уголком губ.
Ты серьёзно?
Очень.
Из-за щей?
Не из-за щей.
А из-за чего? Потому что я маму похвалил? Лен, смешно же!
А мне не смешно.
Тебя обидело, да? Ну, обидело извини, поешь, перестанет.
Нет, Витя.
Он ждал слёз и хлопанья дверьми, а тут ни кривого слова, ни драмы. Только прямая спина и тихий голос.
Ты не шутишь
Не шучу.
Воцарилась звенящая, как зимние троллейбусы, тишина.
Из-за одного разговора начал он.
Не одного, Лена глядела прямо. За пятнадцать лет, Вить, одного и того же разговора. Собирайся, что нужно остальное потом заберёшь.
Виктор постоял, как сюжетный столб из русской сказки, и ушёл собирать сумку. Лена сидела в кухне, смотрела на свечи они вдруг горели ровно, совсем не дрожали.
Когда он вышел, задержался в дверях, посмотрел на стол, на щи и хлеб зарезанный с плеча.
Еще пожалеешь, сказал Виктор.
Может быть, призналась Лена. Прощай, Витя.
Дверь хлопнула. Замок щелкнул. Лена слушала, как его шаги стихли на лестнице. Вымыла посуду, выключила свечи ну какой смысл, одна-то и сложила щи в холодильник. Ей не хотелось есть.
Квартира пахла жареным луком и чуть мокрым подъездом в Питере в октябре батареи не торопятся.
В половине одиннадцатого Лена легла спать. Смотрела в потолок, считывая морзянку телевизора у соседей за стеной, и думала только о том, что она не плачет. Забавно.
***
Тамара Павловна открыла дверь раньше, чем Виктор второй раз нажал на звонок, будто караулила его с утра.
Витька! вскинула руки она, увидев баул под мышкой. Господи, что стряслось?
Выгнала, буркнул Вить.
Кто? Эта грымза твоя? Я ж говорила, Витя! Кстати, у меня борщ сварен с курочкой, как ты любишь.
Он снял ботинки, пошёл на кухню. Квартира пахла варёным луком, аптекой, и той тёплой пылью, что не исчезает ни после ремонта, ни после генеральной уборки.
Тамара Павловна суетилась у плиты, не давая сыну взять и вздохнуть.
Я ж изначально видела: холодная она, о детей даже не думает. Вот у тебя бы с Людой всё пошло! Ешь, хлеб тонко нарезан!
Мам, не надо сейчас
Что не надо, сынка? Пятнадцать лет тебя мучила, да что ты там за счастье видел? Вот у меня На, ешь.
Суп был вкусный. Виктор ел молча.
Первые дни всё выглядело, будто он снова мальчик-пятиклассник: работа, мама, чаи, телеканал Культура. Мать готовила всё новую классику: котлеты, борщиц, пироги. Ты у меня весь серый стал, ворчала она, ешь давай лучше.
На третий день разобрала его сумку.
Серую рубашку больше не надевай, застучала ложкой. Я тебе синюю выглажу, синяя идёт.
А мне серая нравится.
Мне вот бордо нравится, но твоей жене и это не угодишь. В синем попрыгай для разнообразия.
Он махнул рукой, съел котлету, выслушал лекцию про соседку-бабу на этаже там тоже кто-то развёлся, хоть весело, хоть не как у него.
Через неделю прозвучал роковой приговор:
Ботинки твои ни в какие ворота, Витя, в субботу идём брать новые.
Мам, у меня нормальные ботинки.
У тебя ноги не нормальные, подметка уже кривая.
В субботу поход: мать тыкала носом, Виктор мечтал попасть в чёрные, те, что без изысков. Купили коричневые, с пряжкой. Как на тебя сели! похлопала она. Не нравятся, вздохнул он. Детский сад, Витя. Взрослеем.
В витрине себя едва узнал: мужчина в ботинках от мамы, взгляд скучный, без разницы есть ли дождь.
Вечерами мама вела воспоминания: какая тыква без её любви вырос бы сыночек, да какая Лена его непутёвая жена. Виктор иногда думал о белой скатерти и свечах. Но и понять, зачем это нужно, не мог. Пятнадцать лет и что? Дата как дата. А думал всё равно.
Мама незаметно организовала расписание: Во вторник к терапевту, в четверг к тёте Нине, в пятницу жди пирог. В пятницу задержался, на работе аврал. Мать всё время на телефоне.
Пирог удался. Всё у матери вкусное, только вот что-то где-то жмет под рёбрами, как будто воздух на вес золота.
***
Лена первый месяц бродила между работой и домом, как по Невскому с закрытыми глазами. По вечерам было особенно пусто: тишина стояла так, что хотелось её вытереть веником.
Подруга Оля звонила через день: Ленка, как ты там? Давай к нам? Лена склонялась: Да всё нормально, спасибо. В первую субботу Оля всё же приехала с вином, печеньем, разговором до двух ночи. Лена рассказывала про свечи, щи, правильные мамины скатерти, а Оля кивала: Вот гад! и становилось чуть легче.
Правильно всё сделала, Лена, сказала подруга. Очень правильно.
Страшновато, честно призналась Лена.
Но со временем пройдёт.
После ухода Оли Лена стояла в зале, смотрела на плотные синие шторы под Витиным вкусом он их выбрал, потому что свет не пропускают. Лена их не замечала раньше. Сняла на следующий день. Проклятый карниз пришлось снимать с табуреткой: новый рекорд по одиноческому домашнему ремонту.
Стало светлее. Октябрь холодный, с северным небом, но лучше, чем тьма за синими бархотками и придирками.
Позвала соседа Павла Ивановича, старого, доброго переставили диван. Свет падал теперь по-другому самый простой способ начать жить свою жизнь.
Вскоре и спать стало получаться лучше: потолок перешёл из друзей во враги.
На работе всё как по маслу. Лена бухгалтер, до мозга костей исполнительная. Документы в ряд, коллеги в почёте. Особенно Ирина Сергеевна строгая, с жемчугами в ушах, про себя не рассказывает, Лену выделяет.
Позвала её к себе:
Лена. В следующем году ухожу к дочке. Директор хочет, чтобы ты стала главным бухгалтером.
Я? даже переспросила Лена не потому что не поняла, а чтобы хоть что-то сказать.
Ты. Я всё же вижу, кто здесь работает. Год думала о тебе. Соглашайся.
Вечером, в автобусе, Лена думала: новый вызов новая жизнь. Виктор всегда говорил: Ты зачем карьеру строишь? Я ж на двух работах. Тогда она отмахивалась. А теперь подумала: А почему, собственно, нет?
В ноябре закрутилась: ремонт косметический, стены в спальне покрасила в светло-жёлтый, поменяла шторы на льняные, купила абажур оранжевый, герани на подоконник. Квартира тоже становилась другой. Становилась её.
С Виктором вопросы утрясли через адвоката всё чинно. Квартира её, он без претензий. Без скандалов, тишина.
В декабре согласилась на главбуха. Ирина Сергеевна пожала руку, даже улыбнулась: первый раз за все годы.
Новый год Лена встретила у Оли с детьми, собаками, тазиком оливье и искренней домашней грустью праздников. Было хорошо.
***
Виктору зима не задалась.
Мать записала его к трем врачам: Ты плохо выглядишь, надо провериться! Участковая кивала: Всё в порядке. Мать морщилась: Вон, врачи-шутихи!
На работе стал раздражительным. Сосед Петров спросил:
Ты чего, Витя? Жена сковородкой, что ли, приложила?
Всё норм.
Гляди же.
Сам Виктор глядел в окно двор, снег грязный, серый, ничего не хочется.
Что хочется, он не знал.
Мама встречала ужинами и программой: Завтра надевай серый, не этот кургузый. В четверг у тёти Веры зайти! В пятницу не задерживайся. Не вздохнуть.
Февраль задержался после работы: хоккей с Петровым, пиво. Вернулся в пол-одиннадцатого мама ждала в темноте на кухне.
Где был? спросила, включив свет режущей разлуки.
Мам, я же предупредил.
Задержусь не предупредил. Я тут давление мерила уже трижды.
Мам
Ешь, я оставила котлеты. И не выключай телефон, три раза звонила!
Я не слышал, хоккей
Ну ещё бы, хоккей трагедия уровня мелодрамы.
Виктор ел и осознавал: всё чаще приходится оправдываться за всё. За часы, за ботинки, за поздний звонок. Помнил, как сам когда-то гордо говорил: Мама всегда знает! Теперь это звучало неловко.
Весной попытался снять комнату нашёл вариант, рассказал маме.
Она пустила скупую слезу: значится, плохо сыну с матерью. Не снял.
Иногда по ночам снилась Лена просто, не романтично: на кухне щи наливает, или они в автобусе молчат. Просыпался и смотрел в потолок: белый, как в операционной, только хирург мама.
Думал: интересно, как она там?
И тут же злился: ну жива она, небось уже другого нашла!
***
А февраль случился белым, ярким солнце, снег искрится, по утрам Лена думала: Купить бы очки, чего уж. Купила розовые, с тонкой оправой, сама на себя в витрине смеялась от счастья.
Началась новая жизнь: новые обязанности, новые отчеты. Директор Иван Тимофеевич, сухой, серьёзный был доволен.
Молодая помощница Даша ходила за Леной как хвостик, кофе приносила, краснела от спасибо.
В марте Оля затащила Лену на день рождения к Наташе. Не хотелось шумно, люди чужие. Наташа оказалась с огоньком, две кошки и фикус. Лена за столом болтала с учительницей математики, обсудили весь Булгаковский Мастер.
Алексей сидел напротив, невысокий, с серебром в висках, в сером свитере из Петровича. Разговорились за чаем у окна, он был инженер, вдовец, жена умерла давно. Говорил спокойно, будто уже пережил.
С Наташей давно знакомы? спросила Лена.
Через бывшего мужа когда-то, а теперь вот остались друзьями.
А вы с Олей тоже давно?
Со студенчества.
Это здорово, когда так.
Очень, кивнул Алексей.
Обменялись телефонами без затей. Через три дня написали друг другу, встретились попить кофе в небольшой кофейне на Лиговском. Разговор шел легко, Лена рассказала всё он слушал, не давал советов, не сочувствовал через край.
Потом были прогулки по набережной, кино, однажды домашний ужин.
***
Алексей жил в пятиэтажке на Петроградке. Лена, поднимаясь, думала: Наверняка бардак холостяка попробуй-ка не усмехнись. Немножко нервничала по привычке.
Открыл дверь, пахло яблоками и корицей.
Заходите, улыбнулся Алексей. Пирог в духовке, надеюсь, не возражаете против яблочного?
Даже очень за.
Квартира простая, уютная по-настоящему. Книги вперемешку с отвёртками, газета на столе порядок для своих.
Лена помогала с салатом, Алексей резал сыр. Тишина между ними была как плед теплая, не требующая ни шумных речей, ни лучших соусов.
Лена ждала сейчас: вот, скажет лук неправильно, или мама делала так. Но ничего не случилось. Он налил вино, сел напротив:
Спасибо, что пришли.
Всего три слова, без почему.
Лена посмотрела в тарелку и почувствовала: отпускает. Как будто тяжесть с плеч, котлеты подорожника свалились в окно.
За окном весенний вечер, фонари, парень у окна с сигаретой. Пирог допекался, запах стелился над столом.
Они говорили до позднего вечера. Она о детстве, как грезила стать учителем, но стала экономистом. Он о реставрации старых зданий на Васильевском. Лена думала: Хорошо вот так работать чинить то, что разрушено.
Когда собралась домой, он проводил до лестницы:
Я рад, что мы познакомились.
Дома она вспоминала пирог. О нём думала только отчасти главное: можно войти к человеку и не бояться быть неправильной. Просто выпить чаю и уйти спокойной.
***
Лето прошло тихо, по-петербургски. Они встречались часто, но не прыгали в омут гуляли, базары, зелень, рыба, совместные походы на рынок. Готовили вместе, с удовольствием нового смысла.
В июле Лена осталась на ночь впервые за много лет не хотелось домой. Утро: Алексей с кофе в постель, без церемоний, будто всегда так было.
Ты сегодня работаешь?
С двенадцати.
Может, съездим на Кронверкский рынок, черешня же пошла!
Лена держала чашку двумя руками. Утро синее, за окном свежо, кричат стрижи. Вдруг захотелось плакать от счастья, что бывает редко.
Хочу, просто сказала Лена.
Осенью Алексей предложил переехать. Не с фанфарами: за ужином, между мытьём тарелок:
Лен, может, к нам? Места много, тебе будет хорошо, и мне спокойно.
Надо подумать.
Конечно, кивнул он.
Две недели думала. Потом решилась.
В ноябре переехала. Квартиру родную сдала, всё своё любимое перетащила книги, герань, абажур, шторы. Алексей сдвинул полки ради её книг получилось красиво, его справочники и её романы вперемешку.
В декабре тихо расписались без толпы, только Оля и Сергей, друг Алексея, в свидетелях. Потом ресторан, тосты, Оля рыдала: От радости, честно!
А в январе две полоски. В сорок три года первая беременность. Думала, не судьба: врачи не запрещали, но ребёнка всё не было, только разговоры с мужиками о борще.
А теперь судьба.
Она села в ванной, смотрела на тест. Алексей работал в кабинете, она показала ему полоски. Он обнял крепко, долго:
Это хорошо, Лена. Хорошо очень.
Она расплакалась наконец-то, громко, без страха. Он не хлопал по плечу, не говорил успокойся, а только держал её и повторял: Всё хорошо.
***
Апрель снова пришёл: кофе, набережная, Лена неспешно, бочком, живот шесть месяцев, Алексей поддерживает под руку.
На работе все знают. Директор сказал: Поздравляю, Елена Андреевна. Место ждёт. Даша теперь смотрела по-особенному с уважением: у взрослых бывают дети, и жизнь, и всё как по учебнику.
Всё привычное: общая квартира, покупки малышу, кроватка ждёт, ночник, стопочка крошечных вещей. Открывала ящик гладила, не веря.
По утрам чай, двор, травка, запах яблоневого сада, тишина.
Но иногда, когда Алексей уже спал, а Лена лежала, слушала нового жильца внутри думала о прошлом. Не горько, как о старом негативе: была такая жизнь, были такие люди, было всё, что было. Жаль, что пятнадцать лет шли мимо. Жаль девчонку, что варила щи и стелила белую скатерть для кого?
О Викторе не знала ничего. Оля говорила, что видела в Пятёрочке постарел. Лена молча кивала. Плохого не желала просто чужая жизнь, и всё.
***
Виктор сидел на кухне у матери. За окном апрель, а в квартире всё та же зима: тяжёлые шторы, вечный запах корвалола и супа.
Тамара Павловна помешивала гречневый суп.
Ты опять плохо выглядишь, Витя. Я вот хорошего кардиолога нашла, на седьмой линии записала.
Мам, со мной всё нормально.
Мужчины ничего не понимают, пока гром не грянет. Отец твой тоже говорил нормально.
Скатерть в клетку, не проливается.
Ешь, пока горячий. Гречневый с говядиной. Любишь же.
Люблю, мам.
Он ел. Суп был хороший. Мама умела.
Вить, ты про Людочку подумал? просияла мать.
Не думал.
И зря. Женщина, вдова, квартира. Про тебя расспрашивала.
Мам
Что мам? Сорок пять, а один не по-человечески!
У меня есть женщина, вдруг выдал Виктор сам себе.
Это откуда?
Она в голове. Просто не надо меня ни с кем знакомить, я сам.
С таким подходом и будешь сидеть тут до ста лет. Всё думаешь о своей Лене. Она же тебя выгнала, ты ей не нужен!
Мам, Виктор первый раз прервал так, что мать осеклась.
Наступила тишина. За окном чирикала воробейка.
Ешь, остынет, сказала, кто ж тебя, кроме матери, накормит?
Виктор ел. Думал. Про тот октябрь, когда вошёл домой и всё было не так. Про скатерть. Про борщ. Про то, как мама всегда лучший судья для него.
И только сейчас понял: дело не в скатерти. И не в щах. Всё гораздо глубже.
Он всю жизнь сидел в своей клетке. Сначала мама строила, потом жена, теперь снова мама. А оказывается, никто не строил. Сам построил, сам и таскал.
Вкусно, мам, прошептал он.
Вот! Без меня никуда, Витя!
Он не ответил.
За окном пела весна, пробиралась сквозь шторы, а ему было всё равно.
***
В этот же вечер Лена стояла на балконе, глядела на закат в своем новом доме на Петроградке.
Живот как чужой рюкзак, стоять тяжело, но так нужна свежесть. Снизу пахнет землёй и новым, весенним.
В квартире свет оранжевого абажура, две чашки на столе, Алексей разговаривает о рабочих проблемах.
Лена положила руку на живот малыш толкнулся, мягко.
Ну, привет, прошептала.
Было тревожно и хорошо. Просто счастье неряшливое, не по инструкции, с апрельским светом, запахом молодой земли и этой растущей жизнью внутри.
Лена постояла немного.
Потом вернулась домой.
